Насекомые появились на нашей планете более 400 млн лет назад и стойко перенесли все природные катаклизмы. Мы привыкли считать, что они довольно неприятные. Но оказалось, это не так. Не верите?

"Урок биологии" собрал для вас чудесных красавцев, которые выглядят так, будто они не с нашей планеты.

 

1. Прозрачная кристальная гусеница (Acraga coa)

 

 

Очень необычная гусеница, которую можно перепутать с ожившими кристаллами. Вырастает из такой красавицы пушистая моль. Обитает в Центральной и Южной Америке и на Карибских островах. Особенно любит лесные дебри.

 

2. Стеклянная бабочка (Greta oto)

 

 

Эта прозрачная бабочка тоже живет в Центральной и Южной Америке. На ее необычных крылышках нет цветных чешуек (которые свойственны другим бабочкам). Вероятно, это помогает ей маскироваться.

 

3. Тутовый шелкопряд (Bombyx mori)

 

 

Это очень солидная и древняя бабочка, относящаяся к семейству шелкопрядов. Их гусеницы используются в производстве шелка на протяжении тысячелетий. Тутовые шелкопряды не летают и не едят (живут за счет того, что наели гусеницами). Бедненькие. Обитает в Китае, Восточной Азии и южных областях Приморского края.

 

4. Жук "золотая черепаха" (Charidotella sexpunctata)

 

Обитает такое сокровище в Южной и Северной Америке. Жук "золотая черепаха" имеет разнообразную окраску (от золотого с металлическим отливом до красно-коричневого с темными узорами) и питается листьями сладкого картофеля. Интересно, откуда у него такой красивый цвет?

 

5. Орхидейный богомол (Hymenopus coronatus)

 

 

Такой мастер маскировки обитает в тропических лесах Индонезии и Индии. Этого богомола действительно можно перепутать с цветком орхидеи, ведь он способен еще и окрас менять в зависимости от фона. Рацион такого нежного создания состоит из обычных насекомых. А нам казалось, что это неземное существо должно питаться пыльцой.

 

6. Гусеница гиалофоры кекропии (Hyalophora cecropia)

 

Данная гусеница превращается со временем в одну из самых крупных ночных бабочек Северной Америки. Размах ее крыльев - примерно 13 см. Сами же гусеницы достигают 10–12 см. Вот такие великаны в мире насекомых. Рацион состоит из листьев клена, березы и вишни. Может, в этом секрет?

 

7. Бабочка-сова (Brahmaea hearseyi)

 

 

Эта бабочка-сова имеет немаленькие размеры (размах крыльев - 20 см) и обитает в джунглях Амазонки, Китае, на Филиппинах, а также в некоторых районах Бирмы и России. С удовольствием ест перезревшие фрукты, больше всего любит переспелые бананы. И благодаря тому что она неприхотлива, ее любят держать как домашнюю любимицу.

 

8. Большая гарпия, или вилохвост (Dicranura vinula)

 

 

Сама бабочка не выделяется чем-то особенным (небольшая, светлая и в меру мохнатая), в отличие от самой гусеницы. Когда она чувствует опасность, передняя часть тела поднимается и надувается (брюшко втягивается), и враг видит большую устрашающую голову с открытой пастью. Брр... Вот такой очаровательный защитный механизм. Обитает такая умница в Европе, России, Средней Азии и Северной Африке.

 

9. Розовая кленовая бабочка (Dryocampa rubicunda)

 

 

Розовая кленовая бабочка имеет удивительную расцветку. Она маленькая, но очень обаятельная. Гусеницы питаются различными видами кленовых сиропов, ну а взрослые особи, увы, ничего не едят. Увидеть такую красоту можно в Северной Америке и Канаде. Как ни странно, имея такую яркую окраску, бабочки активны ночью.

 

10. Мешочница в «футляре» (Psychidae)

Мешочницы входят в отряд чешуекрылых. Обитают везде. Интересны эти существа тем, что умеют строить удивительные домики из любых материалов, которые найдут поблизости: веточки, земля, песок и даже шелк. Там они прячутся и чувствуют себя весьма уютно. Кстати, размеры домика - от 1 до 15 см.

 

11. Малазийский богомол-щитоносец (Rhombodera basalis)

 

Малазийский богомол-щитоносец живет в Индонезии, Малайзии, Таиланде и на Борнео. Но также он очень популярен в качестве домашнего питомца, несмотря на прожорливость и агрессивное поведение. Все искупает невероятная красота насекомого.

 

12. Разноцветная радужная саранча (Phymateus saxosus)

 

Радужная саранча, обитающая на Мадагаскаре, очень опасна. Защищаясь от хищников, она питается ядовитыми растениями и впитывает их яд (для самой саранчи совершенно не опасный), становясь смертельной для всех, кто попытается ее съесть. В длину взрослые особи достигают 10 см.

 

13. Гусеница слизневидки, или бабочки-мокрицы (Limacodidae)

 

Да-да, это гусеница, а не кусочек желе. Эффект желеобразности достигается еще и за счет того, что они не имеют типичных для гусениц конечностей и вынуждены передвигаться на бесцветных присосках, создающих волнообразные движения, ну а для того чтобы увеличить силу трения, выделяется много-много слизи (похоже на жидкий шелк). Обитают в тропиках, но также много видов есть и в России.

 

Паук маратус (Maratus). Хоть и не насекомое, но тоже красавчик

 

 

 

Этих пауков (семейство Salticidae - прыгающие пауки) также называют пауками павлина, из-за того что брюшко у них окрашено в яркие цвета. Кроме того, некоторые пауки этого семейства используют расширение закрылков, чтобы привлечь партнершу. Обитают в основном в Австралии.

В пустыне уже в мае бывают такие жаркие дни, что все живое прячется в спасительную тень. В жару горячий чай утоляет жажду и, вызывая испарину, охлаждает тело. Наши запасы воды иссякли, дел предстояло еще немало, каждая кружка воды была на учете, поэтому горячий чай казался роскошью. В такое время у нас объявились неожиданные гости: маленькие комарики-галлицы, из-за личинок которых появляются различные наросты на растениях. Покружившись над кружкой, они садились на ее край и с жадностью утоляли жажду сладкой водой. Их тоненькие и длинные узловатые усики с нежными завитками волосков трепетали в воздухе, как бы пытаясь уловить различные запахи, а иногда одна из длинных ног быстро вздрагивала. Так и пили мы чай вместе с галлицами.

Подъем в горы пустыни оказался очень крутым и долгим. Натружено ревел мотор. Временами казалось, что у него не хватит сил, он задохнется, что тогда делать с нашей машиной на крутом склоне? Но вот путь стал положе, можно остановиться и оглядеться.

Пред нами открылся совсем другой мир. На обширном плоскогорье царство буйных трав, щедро разукрашенных цветами, и одиночные деревца арчи. Поют жаворонки и желчные овсянки. Ветер перекатывается волнами по степному простору и разносит во все стороны густой аромат цветов. А позади в дымке потонула жаркая пустыня, не верится, что там все по-другому, совсем другая жизнь.

В это лето в горах выпало много дождей, поэтому особенно роскошны луга. Синий шалфей и синюха, желтый зверобой и коровяки, белая сныть — какое необыкновенное богатство!

Среди красных скал Калканов, на голубой полянке, поросшей пустынной полынью, я вижу большой холм желтой земли и торможу мотоцикл. Что там такое? Это, оказывается, не холм, а кольцевой вал, и внутри него зияет круглая яма с совершенно отвесными стенками. Я подхожу к ней ближе, неожиданно мои ноги проваливаются в желтую землю почти по колено, в яме раздается шум, и наружу один за другим стремительно вылетает добрый десяток пустынных воробьев. Кольцевой вал весь пронизан норами большой песчанки, в стенках же ямы, пожалуй, ее правильнее было бы назвать колодцем, каким-то образом воробьи нарыли глубокие норы, натаскали туда травы и устроили гнезда.

Когда-то здесь, на северной окраине урочища Карой, ветер нес струйки песка, и барханы медленно передвигались с места на место. Но климат изменился, чаще стали перепадать дожди, быть может, исчезли и травоядные животные, а растения постепенно укрепились в подвижных песках, завладели их поверхностью, тонкими корешками укрепили почву, остановили барханы. Сейчас здесь растет серая полынь и маленькая травка рогач или, как ее называют ботаники, цератокарпус. Вблизи зимовок скота и в местах перевыпаса на месте серой полыни, съеденной скотом, пышно разрослась черная полынь. Темно-коричневыми пятнами она покрывает осеннюю пустыню.

Местами пустыню прорезают овраги. Талые воды и весенние дожди скатываются в ложбины и, размывая песок, мчатся к реке Или.

Вокруг горного зеленого озера на крутых склонах растут строгие стройные ели. Выше озера ели редеют, а на самом верху лишь жалкие одиночки смогли угнездиться на склонах, еще выше идут зеленые луга с гранитными скалами и каменными осыпями, а уж совсем высоко расположилось мертвое царство камней, ледников и вечного холода.

Большую гору возле озера прорезала желтая полоска дороги. Далеко вверху видно легкое облачко пыли, впереди него, как крошечная козявка, движется грузовая машина. Она медленно забирается вверх. Неужели и мы сможем там оказаться? И мотор мотоцикла трудится в меру сил, зеленое озеро все дальше и дальше, мы уже высоко над ним, еловые леса остались внизу, уже совсем близко голые камни с вечными снегами.

Когда мы спустились с каменных холмов, покрытых мелким щебнем, перед нами открылась обширная солончаковая пустыня. Здесь дорога раздваивалась. У поворота направо на дощечке, прибитой к невысокому колышку, было написано: «Дорога на Топар. Шофер, имей запас воды, бензина, лопату и доски».

К счастью, все это у нас имелось. Кроме того, стояла сухая осенняя погода, и дороги были вполне проходимы.

Никогда не видел я такую обширную солончаковую пустыню. К горизонту уходила гладкая и ровная площадь, сплошь покрытая белой, как снег, солью. Справа все поросло селитрянкой и солянкой-анабазисом. Росли они на некотором расстоянии друг от друга большими куртинами на возвышении. В течение многих лет ветер гнал пыль по ровной пустыне, она задерживалась, оседая в этих кустарниках, постепенно образовалось что-то похожее на курганы, называвшиеся чеколаками. Между ними находилась совершенно голая земля. Только эти два растения и могли существовать в этом царстве влажной земли и соли.

Вот, наконец, и большой старый еловый пень, а рядом с ним горный родник. Здесь мы, участники похода, должны встретиться. Но возле пня никого нет, я поторопился, пришел первым, придется запастись терпением, ждать. Впрочем, после ходьбы по крутым горам неплохо передохнуть. Вид отсюда прекрасен. Внизу в жарком мареве тонут далекие пустыни, вверху среди голых камней сверкают снега и ледники, а вокруг еловый лес, нежная перекличка чечевиц и цветы. Ручей навевает сладкую дрему, мысли начинают путаться, сон сковывает тело. Долго ли он продолжался?

Очнувшись, я не чувствую усталости, готов снова вышагивать по горам. Но вместо этого надо ждать. Скучно. Машинально рука тянется к отставшей коре. Под ней среди мелких грибов-круглячков и плесени я вижу какое-то странное маленькое бескрылое насекомое. Темно-коричневая, гладкая, будто тщательно отполированная, головка несет коротенькие усики. Глаза ничтожно малы, их хозяин едва отличает свет от тьмы.

Много раз я собирался заглянуть в ущелье Караспе в горах Богуты, но всегда что-нибудь мешало. Сегодня, изрядно помотавшись по горам, увидел его издалека и решил заехать. Не беда, что дорога оказалась очень скверной, нельзя ни на минуту отвести в сторону взгляд из опасения налететь мотоциклом на камни. Сухие желтые горы с зелеными пятнами можжевельника быстро приближались, и вот, наконец, за узким проходом открылось ущелье, отороченное скалистыми воротами. Дальше дороги нет, груды камней перегородили путь.

Нестерпимое жаркое солнце повисло над горячей пустыней, и она, освещенная его лучами, будто замерла, пережидая зной. Колышется горизонт в струйках перегретого воздуха, пышет жаром раскаленная земля.

На кустиках вблизи реки расселась стайка стрекоз. Все они замерли в странных позах: брюшко поднято почти вертикально вверх, крылья слегка опущены. В таком виде маленькие охотницы похожи на зенитные орудия, нацеленные в небо.

Оказывается, стрекозы так спасаются от жарких лучей солнца. В этом положении площадь освещенного тела уменьшена до предела. Но две забавные стрекозы изобрели свой, особенный способ. Повернулись к солнцу и отражали жаркие лучи большими глазами, занимающими всю поверхность головы. За ними спрятана грудь, а брюшко согнуто вниз под углом так, что тоже находится в тени.

Солнце склонилось к пыльному горизонту пустыни, и сухой, резкий ветер стал стихать. Желтым выгоревшим холмам будто нет конца, и синяя полоска гор впереди почти не приблизилась. До воды далеко, сегодня до нее не добраться, и стоит ли себя мучить. В коляске мотоцикла лежит дыня — последнее, что осталось от продуктов. Сколько раз сегодня вечером хотелось съесть эту соблазнительную дыню, почему себе не позволить эту маленькую роскошь, если завтра конец пути.

Я сворачиваю с дороги в небольшую ложбинку с едва заметной полоской растительности по ее середине: уж если есть дыню, то так, чтобы покормить ее семенами муравьев-жнецов.

В горах Тянь-Шаня везде уклон, нет ровного местечка, поэтому воде негде задержаться, и она сбегает вниз. Здесь нет луж, никогда не бывает и комаров: негде им выплодиться. Но по склону крутого ущелья зигзагами провели дорогу, и на ее ровной поверхности, на выбоинах от колес машин, после дождей появились лужи. Одна, самая большая, никогда не просыхала, так как дожди доливали все время в нее воду. Дорога глухая, едва ли раз в неделю по ней прогудит грузовик и взмутит лужу.

Насекомые — жители гор, они никогда не встречались со стоячей водой, и не знают, насколько она опасна. Поэтому лужа оказалась для них чем-то вроде ловушки. В ней я нашел целую коллекцию утонувших и тонущих. Распластав в стороны крылья, лежали бабочки, а вокруг каждой на воде расплылся ореол нежной пленки из тончайших чешуек, упавших с тела. Плавали самые разнообразные мухи. Раскрыли крылья клопы. Жук-бронзовка, как он оплошал, такой большой, затонул у самого берега, вытянув вниз ноги. Черная крошечная пчелка не сдавалась, изо всех сил гребла и освободилась из плена.

В ущелье Капчагай строители электростанции и водохранилища наращивают платину, а здесь, на месте реки Или, уже разлилось большое море, и берега его едва видны. Вода наступает на левый низкий пустынный берег, на десяток километров в новом водохранилище пестрят островки незатопленных бугорков и песчаных барханчиков.

Я бреду по берегу, если можно так назвать пустыню, к которой подступила вода, присматриваюсь.

На мелководье слетелось множество птиц. Чайки носятся стаями или сидят на островках так плотно прижавшись друг к другу, что кажутся ослепительно белой полоской снега. При моем приближении поднимаются в воздух осторожные утки. Бродят в воде ходулочники. Замысловатые пируэты выделывают в воздухе чибисы. Вся пернатая братия слетелась сюда ради поживы, а ее здесь немало: масса терпящих бедствие насекомых плавает в воде, барахтается, пытаясь выбраться из неожиданного плена.

Предгорные холмы у западной окраины Заилийского Алатау в этом году неузнаваемы. Середина июля, а роскошная сизая полынь, как бархат, покрыла светлую землю, и ее чудесным терпким запахом напоен воздух. Между холмами длинный холодный распадок заняла буйная поросль осота, развесистого чия, а по самой серединке — узкая полоска приземистого клевера.

Видимо, не столь давно, может быть неделю тому назад, прошел дождь, и у небольшого лёссового обрывчика, испещренного норами, среди зелени блестит небольшая мутная лужица. Здесь водопой жаворонков. Нежная роспись следов птиц испещрила узорами мокрую глину. И не только жаворонки посещают лужицу, быть может, единственную на несколько километров, видны еще четкие отпечатки лап барсука и колонка. Ежеминутно, грозно жужжа крыльями, прилетают большие оранжевые осы-калигурты, черные осы-сфексы, множество общественных ос. Сосут влагу из мокрой земли нежные бабочки-голубянки. Над водой реет большая голубая стрекоза, присядет на минутку на сухую ветку, покрутит головой и, заметив добычу, стремительно взмоет в воздух. В воде кишат дафнии, снуют во всех направлениях, сталкиваются друг с другом. Сколько их здесь, этих крошечных рачков!

Песчаная пустыня подобна альбому следов, составленному ее многочисленными обитателями. Днем ветер разглаживает песок, причесывает его легкой рябью, приготавливая чистые страницы песчаной книги. Теперь, дорогие жители барханов, пишите, рисуйте, рассказывайте о своих делах. Утром весь песок оказывается исписанным самыми разными ажурными строчками следов.

Ночью в песчаной пустыне кипит неуемная жизнь, когда же наступает день, все спрячутся в норки, щелочки, под кустики, в заросли трав или просто зарываются в песок. Он рыхлый, копать его легко.

Следов очень много. Начнешь разбираться в них, сразу запутаешься. Но сейчас разговор не о следах, а о том, кто и как умеет рыться в песке, выбрасывать его наружу, строить убежища, путешествовать в них, не желая показываться наружу.

Небо ясное и, наверное, после долгого ненастья будет теплый день. Солнце взошло над тугаями и пустыней, и сразу почувствовались его ласковые лучи.

Высоко в небе к Соленым озерам тянутся стаи уток, кричат в кустах фазаны и хлопают крыльями, заливаются щеглы и синички-лазоревки. Только насекомых не видно. Еще не отогрелись после утреннего заморозка.

Но с каждым часом теплее. От ручейка на берег выползает темно-серый ручейник. На его спине два отростка — зачатки крыльев. Он очень торопится, забирается на тростинку, крылья его вырастают, расправляются, складываются на спину, вскоре он, справляя весну, уже трепещет в воздухе.

Сверкают на солнце крыльями жуки-стафилины, какой-то большой жук с гулом проносится мимо. Куда он спешит, зачем так рано проснулся?

Едва только начинают сгущаться сумерки, изо всех укромных уголков, из-под камней и кустиков, а больше всего из прибрежных тростниковых зарослей Балхаша выбираются комары и спешат к нашему биваку. Днем они не решаются покидать укрытие, опасаясь гибельного зноя и сухости. Где им, таким маленьким, да с тонкими покровами, летать в жару! — Слабаки! — с презрением говорит о них мой спутник. Но мне кажется, лучше комары, чем гнусные слепни.

Мы сидим под тентом, пережидая страшный зной, а вместе с нами снизу на тенте примостились слепни. Предугадать их нападение невозможно. Тихо и незаметно, один за другим они садятся на тело и вонзают в кожу свой массивный хоботок. И успевают вовремя увернуться от удара. Из-за слепней нельзя сбросить с себя лишнюю одежду. От них, начавших охоту на человека, не отвяжешься. Слепень будет тихо, тайно и настойчиво продолжать попытки нападения. Даже в лодке, вдали от берега, нет от них спасения. Отличные летуны, они, видимо, с берега замечают добычу. Быть может, такая способность выработалась у этого кровопийцы с давнего времени, когда дикие животные, спасаясь от гнуса, забирались в воду.

Когда наступили сумерки и глаза перестали различать окружающие предметы, обострился слух. Вечер всегда начинался звуками. Запевали сверчки. Сначала песню заводил какой-нибудь один из них, робко и неуверенно ему отвечал другой, и вскоре все ущелья гор пустыни заполнялись громкими песнями, сливавшимися в один общий многоголосый хор. Потом, когда еще больше темнело, раздавались цокающие звуки, и мимо костра бесшумно пролетала небольшая птица размером с кукушку и иногда садилась поблизости на камень. Это был козодой. Маленькие ноги, крохотный клюв, большой рот и большие черные глаза выдавали в нем ночную птицу, охотника за летающими насекомыми. Сев на землю, птица прижималась к ней всем телом и становилась неразличимой.

Пыльная, белая, бесконечная дорога, жаркое солнце и высокие сухие травы. В такт шагам поскрипывает полевая сумка, звякает о лопатку морилка. Этот ритм шагов, скрип и позвякивания тянутся уже давно.

На дорожной пыли всюду видны следы. Вот гладкая извилистая полоска. Это проползла змея. Вот короткие закорючки, а посредине них тонкая линия. Это пробежала ящерица. Вот странные запятые, собранные в кучки, — это ковыляла жаба. Мелкий узор из нежных штрихов — прополз какой-то жук.

На самой середине дороги неподвижно застыл большой серый слоник с длинным хоботком. Жив ли он? Я поднимаю жука, рассматриваю в лупу. Мои манипуляции не производят на него впечатления. Он неподвижен, но его конечности гибки, в ногах чувствуется сила, усики едва-едва трепещут.

В каньонах Чарына, на берегу реки, располагаются рядом два мира. В одном глубокая тень, прохлада, шумный поток воды и высокие деревья, переплетенные ломоносом, влага, запах воды, леса. В другом жаркое солнце, редкие кустики саксаула да голые светлые полянки между ними. Я выбрался из прибрежных зарослей и зажмурил глаза от яркого света. Наверное, поэтому сразу не заметил, что происходит возле моих ног. А когда пригляделся, то увидел, что из прибрежных зарослей в пустыню небольшая оса-тахисфекс волочит за голову ярко-зеленого богомола-ирис. Его тельце казалось вялым и безжизненным. Оса парализовала свою добычу ударом жала и капелькой яда в нервные сплетения для того, чтобы отложить на его тело яичко.

Как обычно, ловкая охотница очень торопилась. Но что-то странное происходило с ее ношей. Она будто цеплялась за окружающие предметы, камешки и соринки, доставляя осе массу неприятностей, заставляя ее напрягать силы.

Весной сюда, в глубокое понижение между холмами, сбегалась талая и дождевая вода, и получалось временное озерко. Жаркое летнее солнце высушивало воду, и на месте озерка возникала большая, ровная белая площадь солончака. Поверхность его мягкая, влажная, и лапы волка и джейрана, пробежавших здесь ночью, оставили четкие отпечатки. Солончак сверкает на солнце, и, наверное, поэтому небо над ним кажется особенно синим, а берега, поросшие редким саксаулом, темно-зелеными.

Солончак мертв, нет на нем никакой жизни. И все же, выбравшись из пустыни, поросшей засохшими колючими растениями, приятно прогуляться по этому белому безмолвию. Здесь тихо. Лишь иногда прошумит в ушах слабый ветерок. Вдали от берега на солончаке расположен сложенный из черного щебня островок. Я иду к нему и вижу, что от островка к берегу высохшего озера быстро мчатся черные соринки, будто подгоняемые ветром. Да и соринки ли это? Конечно, нет!

За долгие годы изучения насекомых со мной произошло несколько забавных историй, о которых можно было бы рассказать в одном очерке.

В далекие послевоенные годы, когда я с товарищем путешествовал по горам Каратау на велосипеде. Наш путь проходил по проселочной дороге, ведущей в какое-то селение. В пустыне царила весна, зелень перемежалась с пятнами красных маков, жарко грело солнце. Дорога казалась долгой и утомительной, надоело крутить педали тяжело загруженного велосипеда. Рядом с дорогой тянулась линия телеграфных проводов. Столбы шли почти до самого горизонта, затем сворачивали вправо. Горы Каратау позади, впереди ровная степь, не за что зацепиться взглядом. Но вот возле телеграфных столбов показалось что-то темное: нагретый воздух, поднимаясь струйками вверх, исказил предметы. Темное все ближе, оно шевелилось, и мы увидели двух человек, они тоже оказались велосипедистами. Встреча показалась необычной, к незнакомым путникам мы почувствовали симпатию, свернули с пути к ним.

Ночь выдалась душной. Через тонкую ткань палатки светила луна. По крыше палатки бесшумно ползали какие-то продолговатые насекомые. Капчагайское водохранилище затихло. Безумолчно звенели, распевая свои брачные песни, рои комаров-звонцов. Как только возникло водохранилище, в нем развилось множество этих безобидных насекомых, которых нередко путают с комарами-кровососами. Только к утру посвежело, и ночная духота сменилась приятной прохладой, так сильно ощущаемой в жаркой пустыне. Подул легкий ветерок, тихое озеро пробудилось, зашелестели волны, набегая на низкий берег. Рассветало. Я выбрался из палатки, наспех оделся и пошел бродить по берегу.

Обширный простор и безлюдье навевали особенное настроение. С севера простиралась каменистая пустыня, голая и выгоревшая, и скалистые горы Чулак, с другой стороны было зеленовато-голубое озеро, а далеко за ним виднелся Заилийский Алатау. За несколько лет на берегах водохранилища выросли кусты тамарисков, появились травы, и ярко-зеленая полоска отделила озеро от желтой пустыни.

Ранее мы писали о случаях неожиданного пристрастия насекомых к необычным запахам. В очерке о Сорбулаке я рассказывал о поразивших меня крупных жуках навозниках-гамалокопрах, летевших в сумерках в эту бессточную впадину. По-видимому, их привлекал запах сероводорода, исходивший из топких, илистых с черной грязью берегов этого озера, ныне ушедшего под водохранилище. Гамалокопры как-то были обнаружены в автобазе поселка Илийский, расположенного в зоне пустыни, в противне, заполненном керосином. В нем обмывали от масла различные детали машин перед их ремонтом. В ущелье Тайгак пустынного хребта Чулак на этюд, написанный масляными красками, на запах белил прилетела масса жучков — туркестанских мягкокрылов. Необычным было нападение на бивак двух жучков-навозников, привлеченных запахом бензина. И вспомнилось еще одно наблюдение.

Красное солнце медленно опускается в воду и постепенно тонет за полоской ровного горизонта. Стихает ветер, смолкает озеро. Угомонились неуемные стрекозы. Над берегами постепенно вырастает тонкий, нудный комариный звон. Но не комаров-звонцов, мирных, с пушистыми усами, а других, наших недругов. Они будто ожидали, когда заснут их заклятые враги-стрекозы, и полчищами обрушиваются на нас. По-видимому, их опять занес сюда ветер с противоположного низкого берега Балхаша.

Нападение злобных кровососов застает нас врасплох.

— Не могу я больше выносить это издевательство! — жалуется мой юный спутник. — Не хочу ни Балхаша, ни пустыни.

Ему действительно основательно достается. Все тело в волдырях.

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru