Нет ничего прекрасней на этой планете, чем цветок, за исключением, пожалуй, самой Афродиты. И нет ничего важнее на Земле, чем растение. Настоящая среда обитания человека — это зеленый ковер из трав, устилающий землю-матушку. Без зеленых растений мы бы не смогли ни дышать, ни есть. С нижней стороны каждого листа миллионы подвижных пор поглощают углекислый газ и выделяют кислород. В общей сложности в чуде фотосинтеза задействовано 65 миллионов квадратных километров поверхности листьев, вырабатывающих кислород и пишу для человека и животных.

Из 375 миллиардов тонн пищи, которые мы употребляем ежегодно, львиная доля приходится на растения. Они синтезируют пишу из воздуха и почвы с участием солнечного света. Остальная часть пищи приходится на животные продукты, но животные, в свою очередь, также питались растениями. Всю пишу, напитки, алкоголь и наркотики, лекарства и пилюли, которые поддерживают жизнь человека, а при правильном использовании, еще и крепкое здоровье, мы получаем лишь благодаря фотосинтезу. Из сахаров получаются все крахмалы, жиры, масла, воск и целлюлоза. От рождения до смерти человек использует целлюлозу для жилища, одежды, топлива, волокон, лозоплетения, веревок, музыкальных инструментов и бумаги, на которой он излагает свои мысли.

В пыльном окне нью-йоркского делового центра словно в зеркале отражался удивительный утолок Страны Чудес. В этой стране мы вряд ли бы нашли Белого Кролика в жилете с карманными часами на цепочке, но зато в ней обитал чем-то похожий на эльфа человек по имени Бакстер с гальванометром и домашним растением под названием драцена душистая (Dracaena massangeana). Почему с гальванометром? Да потому, что Клив Бакстер (Cleve Backster) был известнейшим в США специалистом по использованию детектора лжи. Почему с драценой? Потому что секретарше Бакстера захотелось оживить голое офисное помещение. Сам же Бакстер находился там потому, что в 1960-х годах с ним произошло роковое событие, изменившее всю его жизнь и способное изменить жизнь всей нашей планеты.

О причудливых опытах Бакстера с растениями писали газеты всего мира. И хотя его эксперименты стали излюбленной темой пародий, карикатур, комиксов и ироничных пасквилей, значение его открытий для науки просто неоценимо. Открытие Бакстера, что растения, по-видимому, способны чувствовать, вызвало сильнейший и неоднозначный резонанс по всему миру. Правда, Бакстер никогда не называл это открытием, а утверждал, что всего лишь обнаружил известные, но давно забытые знания. Предусмотрительно избегая огласки и рекламы, он направил свои усилия на научное подтверждение того, что впоследствии назвали «эффектом Бакстера».

Пока Бакстер проводил свои эксперименты на востоке США, одного очень занятого ученого-химика по имени Марсел Вогель (Marcel Vogel), работающего в IBM в Лос Гатос, штат Калифорния, любезно попросили прочитать курс лекций о «творчестве» для инженеров и ученых компании. Вогель всерьез принялся за дело, и лишь тогда по-настоящему понял, насколько широко это понятие. В его голове постоянно вертелись вопросы: «Что такое творчество? Кого можно назвать человеком творческим?» В поиске ответов, Вогель, многие годы учившийся на священника-францисканца, набросал основные тезисы для двенадцати двухчасовых семинаров по творчеству. Он надеялся, что его лекции произведут фурор среди слушателей.

Сам Вогель еще в детстве познал, что такое творчество. Ему захотелось узнать, почему светятся светлячки и некоторые виды червей. Покопавшись в библиотеках, он так и не нашел исчерпывающей информации о люминесценции. Тогда он объявил своей матери, что справится сам, да еще напишет об этом книгу. И что же, десять лет спустя, Вогель и Питер Прингшейм (Peter Pringsheim) из Университета Чикаго опубликовали книгу «Люминесценция в твердых и жидких средах и ее практическое применение» (Luminescence in Liquids and Solids and Solids and Their Practical Application). Еще через два года Вогель открыл корпорацию «Люминесценция Вогеля» (Vogel Luminescence) в Сан-Франциско, которая стала лидером в этой области. За пятнадцать лет компания Вогеля внедрила ряд новшеств: красный цвет, видимый на экране черно-белого телевизора; флуоресцентные карандаши; яркие этикетки для ядохимикатов; составы, попадающие в мочу грызунов, и позволяющие отследить скрытые места их обитания в подвалах, канализациях и развалинах; психоделические краски, столь популярные среди участников движения Нью Эйдж.

Однажды Пьер Поль Совин (Pierre Paul Sauvin), электронщик из Нью-Джерси, случайно услышал по радио интервью с Бакстером и загорелся желанием проверить возможности растений на практике. Он серьезно увлекался экстрасенсорикой, гипнозом и телепатией. Совин очень хорошо разбирался в самом современном оборудовании и был в курсе новейших электротехнических разработок, благодаря своему образованию и практическому опыту работы в крупных компаниях связи «Международный телефон и телеграф» (International Telephone and Telegraph) и производства космического оборудования «Аэрокосмос» (Aerospace).

Ведущий радиопередачи, бывший скептиком по роду своей профессии, все выспрашивал Бакстера о том, как же можно применить его открытие глубинного восприятия растений на практике. Бакстер толком не нашелся, что ответить, и привел экстравагантный пример: во время военных действий в джунглях солдаты могли бы подключить местные растения к прибору, чтобы те служили в качестве «индикатора опасности». Хороший способ не попасть в засаду? «А еще все психологи мира просто упали бы на месте, если бы вы подключили растение к игрушечной железной дороге и переключали стрелки силою своих мыслей и чувств».

Однажды в конце октября 1971 г. к парку «Дубрава» (Oak Grove Park) близ маленькой деревушки Темекула (Temecula) в южной Калифорнии подъехал голубой «жучок» «Фольксваген», напичканный необычной аппаратурой. Из него вышел сорокасемилетний ученый-электронщик родом из Силезии Л. Джордж Лоуренс (L. George Lawrence). Он со своим помощником приехал в это безлюдное место, чтобы записать сигналы, исходящие в естественных условиях от дубов, кактусов и юкки. Лоуренс выбрал этот удаленный парк, этакую «электромагнитную провинцию», как идеальное место для записи чистой реакции растений без помех со стороны человека.

Записывающая аппаратура Лоуренса в отличие от приборов Бакстера, Вогеля и Совина, имела одну важную особенность. В сосуде с постоянной температурой была помещена живая ткань растения. Сосуд был окружен трубкой Фарадея, устранявшей любые посторонние электромагнитные колебания. По наблюдениям Лоуренса, живая растительная ткань гораздо более чувствительна, чем самые чуткие электронные сенсоры. Он был уверен, что излучения биологической природы лучше всего улавливаются «приемником» также биологического происхождения.

В 1970 г. в одном из октябрьских номеров газеты «Правда» была опубликована статья «О чем говорят нам листья?», из которой миллионы читателей узнали о том, что растения могут передавать свои чувства человеку.

«А знаете, растения разговаривают… Да ладно бы разговаривают, а то ведь и кричат,» — оповестил общественность официальный орган Коммунистической партии. «И это только кажется, что они безропотно встречают свои невзгоды и молча переносят обиды». Журналист «Правды» В. Чертков рассказывал о выдающихся достижениях Московской лаборатории искусственного климата при знаменитой Академии сельского хозяйства им. Тимирязева:

— При мне ячменный побег буквально вопил, когда его корень окунули в горячую воду. Правда, «голос» растения уловил лишь специальный и очень чуткий электронный прибор, который рассказал о «неведомых миру слезах» на широкой бумажной ленте.

Перо прибора, словно обезумев, виляет по белой дорожке. Ячменный побег в предсмертной агонии, хотя, если посмотреть, ничего не говорит о его плохом состоянии: листочек не сник и по-прежнему зелен. Но «организм» растения уже непоправимо болен — какая-то его, будто даже «мозговая» клетка уведомляет нас об этом своими сигналами, что фиксируется на ленте…

На восточном побережье Индии, в старинном штате Бенгал, на полутора гектарах земли неподалеку от Университета Калькутты расположился комплекс зданий из серо-лилового песчаника в классическом до мусульманском индийском стиле. На главном здании, известном как Индийский храм науки, начертана надпись: «Этот храм посвящается Богу, принесшему славу Индии и счастье нашему миру».

Если посетитель войдет через главный вход, то увидит стеклянные витрины с загадочными инструментами и приборами, сделанными еще 50 лет назад для точного измерения роста и поведения растений при увеличении в 100 миллионов раз. Они стоят в своих витринах как молчаливые свидетели гения своего изобретателя, великого бенгальского ученого, чьи работы сплотили воедино физику, физиологию и психологию. Вряд ли кто-нибудь из его предшественников и, пожалуй, последователей узнал о растениях больше, чем он. Но имя его было забыто и почти не упоминалось в классических учебниках по истории науки.

Все здания и цветущие вокруг сады принадлежат исследовательскому институту, возведенному сэром Джагадисом Чандрой Боше (Jagadis Chandra Bose). В Британской энциклопедии, изданной спустя 50 лет после его смерти, есть лишь краткая статья о том, что его работы по физиологии растений настолько опережают время, что оценить их значение невозможно.

Ботаника могла бы быть увлекательнейшей наукой о существующих и вымерших растениях, об их свойствах, классификации, строении, физиологии, местах обитания. Так почему же она с самого начала выродилась в скучную таксономию, бесконечную череду латинских терминов, где успехом считается не количество цветов на любимом растении, а количество новых видов препарированных растений в каталогах? Пожалуй, это остается величайшей загадкой на поприще изучения растительной жизни.

Сегодня молодые ученые-ботаники все еще продираются сквозь джунгли Центральной Азии и Амазонии в поисках новых жертв, чтобы придумать им замысловатое имя и добавить в каталоги к 350 000 таких же бедолаг. Но какая сила поддерживает жизнь в растениях, и почему? Эти вопросы, похоже, не входят в компетенцию науки, да и не входили с самого начала, еще со времен четвертого века до нашей эры, когда ученик Аристотеля Теофраст впервые описал пару сотен видов растений в своем девятитомнике «Об истории растений» и в шеститомнике «О происхождении растений». Затем врач-грек Диоскорид, служивший в римской армии вскоре после распятия Христа, описал четыреста видов лекарственных растений в книге «De Materia Medica». После этого в ботанике наступило затишье еще на тысячу лет. В средние века книги Теофраста и Диоскорида стали стандартными учебниками по ботанике. В эпоху Возрождения вдруг вспомнили, что растения еще удивительно красивы, и художники стали отображать их красоту в своих работах. И несмотря на все это, ботаника так и не смогла выбраться из-под каблука таксономистов.

Поэтичную идею Гёте о том, что духовная суть растений лежит за пределами их материальной формы, подкрепил своими исследованиями врач и профессор физики Лейпцигского Университета Густав Теодор Фехнер (Gustav Theodor Fechner). На счету этого ученого более 40 работ в таких областях, как измерение электрических токов и восприятие цвета, однако к глубокому пониманию растений он пришел совершенно неожиданно. В 1839 г. Фехнер попробовал подолгу смотреть на солнце в надежде обнаружить природу остаточного изображения — странных образов, остающихся на роговице глаза даже после того, как человек прекращает смотреть на предмет.

Через несколько дней Фехнер с ужасом понял, что начинает слепнуть. Работа подорвала его силы, а из-за новой болезни он уже не мог, как обычно, общаться с друзьями и коллегами. Тогда он надел на лицо маску и уединился в темной комнате, чтобы молить Бога о выздоровлении.

Замечательный гений Джордж Вашингтон Карвер (George Washington Carver) никогда не удивлялся способности растений открывать секреты по просьбе человека. Работы Карвера заставили современников забыть о его рабском происхождении и принесли ему еще при жизни славу «Черного Леонардо».

Его карьера была удивительно плодотворной, а его методы были также непонятны для коллег-ученых, как в свое время методы алхимии. Карвер превратил скромный арахис, который скармливали свиньям, и никому не известный сладкий картофель в сотни разнообразных товаров, начиная от косметики и машинной смазки, заканчивая типографскими чернилами и кофе.

С раннего детства Карвер необыкновенно хорошо разбирался в растениях. Местные фермеры из крошечной деревеньки в предгорьях Озарков, на юго-западе штата Миссури, помнили болезненного мальчика, который часами гулял на их земле. Он подолгу рассматривал растения и приносил некоторые из них с собой. Этими растениями он чудесным образом мог лечить больных животных. Еще ребенком он сам посадил огород на заброшенном пойменном участке. Из тепличных рам и другого бросового материала соорудил в лесу, скрытую от постороннего взгляда, теплицу. Если его спрашивали, чем же он так долго занят в полном одиночестве, Карвер отвечал загадочно, но твердо: «Я хожу в мою больницу-огород и ухаживаю там за сотнями больных растений».

Представьте себе Чарльза Дарвина, который сидит перед своей мимозой стыдливой, Mimosa pudica, и играет ей на кларнете. Зачем? Ему просто захотелось узнать, смогут ли звуки инструмента заставить двигаться деликатные листья мимозы. Это был самый причудливый эксперимент Чарльза Дарвина с растениями. Правда, в конечном итоге эксперимент провалился. Но этим необычным опытом заинтересовался Вильгельм Пфеффер (Wilhelm Pfeffer), известный немецкий ботаник и исследователь физиологии растений, автор классического «Пособия по физиологии растений». Он попробовал, но также неудачно, привести при помощи звука в движение тычинки высокой травы из немногочисленного рода Супагагеа.

В 1950 году биолог Джулиан Хаксли (Huxley), внук Томаса Генри Хаксли и брат знаменитого писателя Алдо Хаксли, навестил д-ра Т.С. Синкха (Singh), декана факультета ботаники в Университете Аннамалаи, что к югу от Мадраса (Индия). Хаксли застал хозяина разглядывающим в микроскоп движение протоплазмы в клетках Hydrilla verticillata, морского растения родом из Азии с длинными прозрачными листьями. Хаксли был наслышан об опытах Дарвина и Пфеффера, и его вдруг осенила идея, что в микроскоп Синкх, пожалуй, сможет разглядеть воздействие звука на движение протоплазмы.

Растения реагируют не только на звуковые волны музыки, но и на электромагнитные волны от земли, Луны, планет, космоса и множества искусственных приборов. Остается лишь точно определить, какие волны полезные, а какие вредные.

Однажды вечером в конце 1720-х годов французский писатель и астроном Жан-Жак Дертус де Меран (Jean-Jacques Dertous de Mairan) в своей парижской студии поливал комнатные мимозы Mimosa pudica. Вдруг он с удивлением обнаружил, что после заката солнца чувствительное растение складывает свои листочки совсем так же, как если бы до них дотронулись рукой. Меран отличался пытливым умом и снискал уважение таких видных современников, как Вольтер. Он не стал делать скоропалительных выводов, что его растения просто «засыпают» с наступлением темноты. Вместо этого, дождавшись восхода солнца, Меран поставил две мимозы в совершенно темную кладовку. В полдень ученый увидел, что листья мимоз в кладовке полностью раскрылись, но после заката они сложились так же быстро, как и у мимозы в его студии. Тогда он сделал вывод, что растения, должно быть, «чувствуют» солнце даже в полной темноте.

Каждый инженер должен уметь найти практическое решение любой проблемы, какой бы сложной она не казалась на первый взгляд. В отличие от научных исследователей, главный вопрос инженера не почему и как это работает, а будет ли это работать? Такой подход освобождает их от оков теории. История науки изобилует примерами, когда педантичные ученые отвергали выдающиеся и гениальные новые открытия из-за отсутствия объясняющей их теоретической базы.

Талантливый инженер Джозеф Молиториц (Joseph Molitorisz), бежавший из оккупированной советскими войсками родной Венгрии, наткнулся на идеи аббата Нолле об электроосмосе. Он задумался, как бы применить открытия француза для решения сельскохозяйственных проблем. Молиторицу показалось странным, что сок в стволе секвойи поднимается на высоту в сто метров, тогда как лучший всасывающий насос, сделанный человеком, накачивает воду лишь на десять метров. Очевидно, вызов стандартным законам гидродинамики, применяемым в инженерном деле, бросила сила электричества. Молиториц решил применить работы Нолле в цитрусовых садах на правительственной опытной сельскохозяйственной станции в Калифорнии.

В 1964 г. одна из статей в журнале «Тайм» (Time) вдохновила Отта заняться изучением влияния телевизионного излучения на растения и человека. В статье высказывалось предположение, что нервозность, хроническая усталость, головные боли, бессонница и рвота у тридцати детей, обследованных двумя врачами ВВС США, каким-то образом связаны с тем, что эти дети проводили перед экранами телевизоров от трех до шести часов в рабочие дни и от двенадцати до двадцати часов в выходные. Правда, врачи сделали вывод, что причиной тому был недостаток движения при просмотре телевизионных программ. Однако Отт заподозрил, что, возможно, дети пострадали от какого-либо излучения, особенно рентгеновского, находящегося в цветовом спектре за пределами ультрафиолетового излучения.

Для проверки своей гипотезы Отт закрыл половину кинескопа цветного телевизора свинцовым щитом в 1,5 мм, который обычно используется для блокировки ренгеновского излучения. Другую половину кинескопа он покрыл плотной черной фотобумагой, способной блокировать видимые и ультрафиолетовые лучи, но пропускающей другие электромагнитные частоты.

Однажды в 1950 г. длинный поезд Москва-Краснодар, извиваясь, приближался к пункту своего назначения, внутреннему южному порту на реке Кубань, что в 300 километрах на северо-запад от потухшего вулкана Эльбрус, высочайшей горы Европы, принадлежащей к Большой Кавказской горной цепи.

В этом поезде, в «мягком» вагоне для советских чиновников, сидел ученый-ботаник. Ему наскучило смотреть на проплывавшие за окном унылые плоские пейзажи, несшие на себе отпечатки недавней войны. Он открыл свою сумку, чтобы проверить состояние двух с виду одинаковых листьев, сорванных в теплице до отъезда из столицы.

С облегчением отметив, что листья, заботливо уложенные на подушечку из влажной ваты, выглядят зелеными и свежими, он откинулся на спинку сиденья и снова посмотрел в окно. На горизонте замаячили предгорья Кавказа.

В тот же день поздним вечером в маленькой краснодарской квартирке с импровизированной лабораторией в одном из закутков, электрик и фотограф-любитель Семен Давыдович Кирлиан и его жена Валентина настраивали оборудование, которое начали собирать за два года до нападения на СССР фашистов.

Проницательный Карвер нашел способ восстановить истощенные хлопком почвы Алабамы путем чередования культур и внесения натуральных органических удобрений. Однако после его смерти химические корпорации начали массированную обработку фермеров этого штата и всех других штатов США, суля баснословные барыши. Чтобы разбогатеть, фермерам якобы нужно было лишь отказаться от натуральных удобрений и переключиться на химические, чтобы выжать из земли все возможное в виде урожая. Фермеры поддались на эти ухищрения и вместо того, чтобы терпеливо и заботливо поддерживать естественное плодородие почвы, решили отказаться от сотрудничества с природой и покорить ее силой. Но мы видим вокруг себя немало примеров того, как природа протестует против насилия. Если же насилие продолжается, жертва может погибнуть от горя и негодования, но вместе с ней погибнет и все живое, питающееся за ее счет.

Вот один из сотен примеров — г. Декатор, штат Иллинойс, фермерский городок в сердце кукурузного пояса США. Лето 1966 г. выдалось знойным и было жарким, а кукуруза на полях достигала высоты человеческого роста и обещала огромный урожай — от 50 до 65 центнеров с гектара. За двадцать лет, минувших со времен Второй мировой войны, фермеры умудрились вдвое повысить урожай кукурузы при помощи азотных удобрений. Но они даже не подозревали, какое несчастье навлекают на себя своим невежеством.

Во время войны в страдавшей от нехватки продовольствия Англии появилась книга леди Евы «Живая земля» (The Living Soil). Эта книга стала результатом долгих исследований в библиотеках и многочисленных интервью с врачами и другими специалистами, убежденными в разумности взглядов Ховарда и МакКаррисона. Леди Ева обобщила массу разрозненной информации о связи между удобряемыми компостом растениями и здоровьем питающихся ими животных и человека. Леди Ева сравнивала «покорение природы» объятым гордыней человеком с завоеванием Европы фашистами. «Так же как Европа восстала против тирана, — писала она, — так и природа протестует против эксплуатации человеком».

Вскоре было обнаружено, что одномесячные поросята на ее ферме заболели белым поносом. Полистав учебники, она нашла причину этого заболевания — недостаток железа, и рекомендации по лечению — введение в корм алзины и других богатых железом растений. Но Ева Балфур решила, что с тем же успехом можно давать животным обычную землю с полей, богатую гумусом и не обработанную искусственными удобрениями. Однако земля с истощенных химией полей не имела никакого лечебного эффекта.

В начале девятнадцатого века один американец, выходец из Англии, по имени Никольс расчистил от леса несколько сотен гектаров плодородных нетронутых земель в Северной Каролине. Никольс засадил свои поля хлопком, табаком и кукурузой и собирал такие богатые урожаи, что на вырученные от их продажи деньги построил огромный дом и дал образование своим многочисленным детям. Но взамен земля не получала от Никольса ровным счетом ничего. В конечном итоге почва истощилась и ее урожайность резко упала.Тогда Никольс расчистил от леса другой участок и продолжал свою хищническую эксплуатацию. Когда нетронутой земли для расчистки не осталось, уменьшилось и благосостояние семьи.

Повзрослевший сын Никольса окинул взглядом истощенные бедные владения своего отца и переехал на запад Теннеси, где расчистил от леса 660 га нетронутых земель и по примеру своего отца посадил хлопок, табак и кукурузу. К тому времени, когда подрос его сын, почва была сильно истощена: она постоянно отдавала, но никогда и ничего не получала взамен. Тогда сын переехал в графство Маренго, штат Алабама, и купил себе еще 660 га плодородной земли, а на доходы от ее использования он поставил на ноги семью с 12-ю детьми. Город получил название Никольсвилл, а Никольс стал владельцем пилорамы, магазина и мельницы. Сын этого человека также наблюдал опустошение земель, на которых его отец сколотил себе целое состояние. Тогда он решил переехать дальше на запад в Паркдейл, штат Арканзас, где купил себе 330 га пойменных земель.

Среди независимых американских фермеров все-таки нашлись смелые люди, которые, наконец, осознали, что стоит за льстивыми посулами торговых представителей индустрии химических пестицидов и удобрений. Они приняли решение, пока не поздно, отказаться от вредоносных химикатов.

В верховьях реки Пало Дуро есть маленький городок Херефорд (херефорд это также название популярной мясной породы коров, выведенной в одном из английских графств на границе с Уэльсом). Река течет через техасский регион Панхэндл. Около сотни лет назад 400 кв. км этой провинции были покрыты прериями, где паслись тысячи бизонов. Тысячелетиями на этих плоских равнинах росли густые и сочные травы, чьи корни пробирались на один-два метра через верхний слой суглинка к нижним слоям почвы, богатым кальцием и магнием. Своими корнями травы поднимали эти элементы наверх, а когда растения умирали, кальций и магний оседали в верхних слоях почвы и поддерживали богатые белком травные пастбища для диких бизонов. Соотношение минералов в почве поддерживалось в тонком равновесии, а гумусный слой пополнялся за счет отмерших растений и навоза животных. Этого было достаточно, чтобы выживать в суровом климате с жарким засушливым летом и холодной бесснежной зимой. Земледелие в этом регионе началось лишь пятьдесят лет назад; металлические плуги прочертили первые борозды, а повсюду, куда хватало взгляда, засеяли золотистые зерна. Незасеянные земли были отданы под пастбища скоту, вытеснившему диких бизонов.

Веками люди смеялись над заветной мечтой средневекового алхимика — научиться превращать одни элементы в другие. Но теперь благодаря живым растениям превращение элементов не выглядит таким уж невероятным.

В начале двадцатого века один французский школьник, мечтавший о карьере ученого, стал замечать странности у кур в отцовском курятнике. Разгребая лапами землю, они постоянно клевали крупинки слюды, кремнистого вещества, присутствующего в почве. Никто не мог объяснить ему, Луи Керврану (Lois Kervran), почему куры предпочитают именно слюду и почему каждый раз, когда птицу забивали на суп, в ее желудке не было никаких следов слюды; или почему куры ежедневно несли яйца в кальциевой скорлупе, хотя они очевидно не потребляли никакого кальция из почвы, в которой постоянно не хватало извести. Прошло много лет, пока Кервран понял, что куры могли превращать один элемент в другой.

Читая роман Густава Флобера «Бувар и Пекюше» (Bouvard et Pecuchet), молодой Кервран наткнулся на упоминание о выдающемся французском химике Луи Никола Воклане (Louis Nicolas Vauquelin), который «подсчитав массу извести, съедаемой курами с овсом, обнаружил еще больше извести в скорлупе их яиц. Получается, куры могут синтезировать материю. Как, никто не знает».

Но не все так плохо, как может показаться после рассказа о вредоносной химии. Французский инженер Андре Симонтон (Andre Simoneton) нашел способ уберечь человечество от полного вымирания. Его приспособлением могут пользоваться все: мужчины, женщины и дети; а сконструировано это для того, чтобы различать качественную и некачественную пишу. Оно представляет собой обычный маятник на короткой нити, которым пользовались искатели воды, утерянных вещей или предсказатели будущего.

На протяжении тысячелетий китайцы, индусы, египтяне, персы, мидийцы, этруски, греки и римляне пользовались искусством, или наукой, биолокации с помощью раздвоенной лозы и маятника. В эпоху Возрождения это искусство получило второе дыхание благодаря таким выдающимся личностям, как предшественник Гёте, директор саксонских рудников Кристофер фон Шенберг (Christopher von Schenberg). На портрете он держит в руках лозу; позднее Ллойд Джордж, отдавая дань моде, сфотографировался также.

Помните мечту Симонтона о врачах с наушниками? Они ставят диагноз, просто настраиваясь на частоту, излучаемую больными органами пациента, а лечат путем трансляции на эти органы здоровых вибраций. Эта мечта оказалась не такой уж далекой от реальности. Но этот метод не столь уж безобидный. Он может возвращать людям жизнь и здоровье, но с тем же успехом может сеять страдания и смерть. Именно поэтому политические и научные структуры поспешили спрятать эти находки в секретные архивы.

В конце девятнадцатого века сын удачливого торговца из Сан-Франциско д-р Альберт Абрамс (Albert Abrams), получивший от отца в наследство огромное состояние, отправился в Хейдельберг (Heidelberg) для изучения современной медицины. В Неаполе молодой Абрамс увидел необыкновенный фокус: знаменитый итальянский тенор Энрико Карузо щелкал винный бокал пальцем и извлекал чистый тон. Затем певец отступал от бокала и брал ту же ноту — стекло разбивалось вдребезги. Это впечатляющее зрелище навело Абрамса на мысль: а что, если он стал свидетелем работы фундаментального принципа, который можно также применять в медицинской диагностике и исцелении?

История UKACO и Гомеотронного фонда становится еще более запутанной. Однажды Хиеронимус отправился в Харрисбург, чтобы пообщаться и помочь Армстронгу и его сотрудникам. Хиеронимус рассказал авторам этой книги, что сконструированный им для Виллса прибор с усилителем имел в Пенсильвании практически стопроцентный успех. Однако, по словам Хиеронимуса, сотрудники UKACO не могли понять его концепцию элоптической энергии, на которой, по его мнению, работал прибор, и предпочли остаться при своем мнении, что прибор работает исключительно на электромагнитных и электронных принципах.

Когда сотрудники UKACO что-то изменили в приборе, то, по словам Хиеронимуса, стали получать далеко не идеальные результаты. Но в глазах Хиеронимуса это было ничто по сравнению с потрясающим наблюдением. На одной ферме он вместе с представителем UKACO выбрал три початка кукурузы, на которых кормилось по одной кукурузной гусенице.

За двадцать лет до того, как UKACO пала под натиском химических корпораций и Министерства сельского хозяйства, в Великобритании появилась книга под названием «Цепь жизни» (Chain of Life) английского хирурга Гуйона Ричардса (Guyon Richards). Работая главным врачом одного из районов в Индии, автор накопил огромный опыт в решении медицинских проблем.

Ричардса вдохновила малоизвестная теория его коллеги Кэптена Сандеса (Captain Sandes) об ионизации и ее замечательных лечебных свойствах. Позже эта отрасль науки развилась в Германии и особенно в бывшем СССР, но в других странах так и не получила широкого распространения. По словам Ричардса, он приобрел «электрический склад ума», и начал детальные исследования электромагнитных свойств больных и здоровых растений и людей. Ричардс знал и об Абрамсе, ему было жаль, что после изобретения осциллокласта медицина не смогла точно объяснить механизм его лечебного воздействия и не заметила важные вопросы, поднятые Абрамсом.

В отдаленном уголке северной Шотландии идет полным ходом, пожалуй, самый интересный эксперимент по общению с растениями, а результаты его превосходят все предыдущие. На пустынном, ветреном клочке уплотненной земли и песка живет община, которая превращается в великое чудо эпохи Водолея.

Это место находится в пяти километрах от стен замка Дункана в Форресе, на юг от того самого заросшего пустыря, где три колдуньи предсказали Макбету, что он станет «гламисским и кавдорским таном». Бывший командир эскадрильи ВВС Великобритании, а затем хозяин гостиницы, решил поселиться с женой и тремя маленькими детьми в заброшенном уголке поселка из вагончиков-прицепов у залива Финдхорн. По большому счету этот утолок был мусорной кучей из старых консервных банок, разбитых бутылок и зарослей ежевики и утесника.

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru