Когда Рэнди Торнхилл смотрит из окна своего дома в Альбукерке (штат Нью-Мексико), обозревая окрестности с высоты окружающих городок гор, он чувствует себя так, словно столкнулся с чем-то, на что большинство из нас не обращает внимания. Обычно мы склонны думать, что контролируем все наши поступки и действия. С точки зрения Торнхилла, это не вполне очевидно. Нашу жизнь можно уподобить лодке, которая не слишком хорошо слушается руля. Она порой совершает неожиданные повороты и движения, то падая в бездну, то взлетая на гребни наших темных древних влечений.

Научный подход Торнхилла заключается в следующем: он исследует организм в общем контексте, а результат применяет к другим организмам. Торнхилл много лет изучает скорпионницу (получившую свое название из-за огромных размеров гениталий самца, напоминающих по форме жало скорпиона) и других насекомых, например водомерку. С самого начала своих исследований Торнхилл распознал в примитивных решениях насекомых потребности и решения, характерные и для человека. Торнхилл считает, что и наша ужасающая вульгарность, и наши величайшие духовные взлеты коренятся в эволюции. Разум, считает Торнхилл, это единственное, что удерживает нас на поверхности, не дает утонуть в море инстинктов, но мы не достигли совершенства в пользовании разумом и проникаем с его помощью лишь в самые поверхностные слои безмерно глубокого подсознательного мора.

В 1983 году Торнхилл стал известен благодаря ставшей классической книге по энтомологии «Эволюция органов размножения у насекомых», написанной им в соавторстве с Джоном Элкоком. Книга представляет собой оригинальный трактат о половой жизни наших меньших братьев, в котором описаны и сведены воедино все способы соития насекомых, будь то в песке, в воздухе, на древесной коряге или даже под водой. В 2000 году Торнхилл испортил свою репутацию, опубликовав книгу, в которой, воспользовавшись моделью, разработанной им и Элкоком для понимания изнасилований у насекомых (а это явление распространено у таких видов, как постельные клопы, – у нас под одеялом подчас творятся ужасные вещи), попытался объяснить природу изнасилований у людей. Книга была встречена не без интереса, но с негодованием. Это негодование могло бы заставить Торнхилла навсегда отказаться от попыток проникновения в темные кладовые человеческих душ и побуждений, но не таков был этот ковбой от науки. Вместо того чтобы покаяться в грехах, он собрал группу биологов, изучавших людей и человеческое поведение с эволюционной точки зрения, то есть биологов, которые мыслят в диапазоне от насекомых до человека. Это семейство породило немало сумасбродных идей и ученых, глядящих на мир широко открытыми глазами. Среди последних нельзя не назвать Кори Финчера. Финчер не собирался становиться самым радикальным членом группы Торнхилла, это случилось как-то само по себе.

Кори Финчер стал аспирантом в университете Нью-Мексико в 1999 году. Он планировал заниматься брачными ухаживаниями у гремучих змей. Половая жизнь этих змей очень сложна и увлекательна, и Финчер решил досконально разобраться в ее деталях. Но все пошло не так, как он планировал, – отчасти из-за трудностей, присущих работе с гремучими змеями, а отчасти из-за того, что Финчер заинтересовался другой темой. В науке легко отвлечься от заданного маршрута – ведь вокруг столько неизведанных дорог. Финчера отвлекла болезнь. Везде, куда бы он ни бросил взгляд, он замечал какую-нибудь болезнь. Молодому ученому стало интересно, как биологические виды спасаются от болезней. Чем больше он читал о болезнях, тем больше удивлялся, как животные вообще умудряются сохранять здоровье. Однако для диссертации надо было найти более подходящую тему, и Финчер сосредоточился на водомерках, пойдя по стопам Торнхилла, который тоже работал с ними за несколько лет до этого. Финчер с успехом справился с задачей и получил степень магистра. Тем не менее он продолжал читать о болезнях. Углубившись в проблему, он понял, что у большинства животных – будь то гремучие змеи, водомерки или обезьяны – есть иммунная система, так же как и у людей. Но у животных есть и то, что позже было названо поведенческой иммунной системой, то есть набором реакций, которые делают менее вероятным сам факт заболевания. Финчер заинтересовался вопросом, существует ли у людей подобное поведение – либо подсознательное, либо настолько глубоко погребенное в культурных нормах, что люди, придерживаясь его, сами не сознают, что делают что-то полезное. Вскоре Финчер принялся за докторскую диссертацию. На этот раз он был гораздо смелее. Оставив змей и водомерок, он хотел понять великую историю болезни как таковой, ее связь с историей, культурой и поведением человека. Торнхилл смотрел на эротические игры насекомых и видел за ними половые отношения людей. Финчер смотрел на водомерок, бегающих по поверхности пруда, и видел за ними долгую историю людей, историю их бегства от болезнетворных организмов.

Финчер знал, что как только люди начали селиться в более-менее постоянных деревнях, патогенные микроорганизмы, вызывающие инфекционные болезни, стали разнообразнее и многочисленнее. Как только мы перестали двигаться с места на место, недуги просто навалились на нас. Это происходило примерно в те же времена, когда люди утратили свой волосяной покров, а вместе с ним – хотя бы частично – и своих эктопаразитов. Однако новые заболевания возникали практически столь же часто. Всего двести лет назад, несмотря на отсутствие волосяного покрова и на почти полное отсутствие блох и вшей, на людях паразитировало больше болезнетворных организмов, чем на всех хищниках Северной Америки вместе взятых. Процесс этот продолжается и теперь. Даже в наши дни каждый год огромное число патогенных микроорганизмов переходит к нам от их прежних основных хозяев. Многие из этих микробов передаются и от человека к человеку. Чем выше плотность населения, тем легче микроорганизмам распространяться среди нас. Правда, один только факт, что мы до сих пор существуем, позволяет предположить, что у нас есть много способов справляться с угрозой. Возможно, некоторые из них являются поведенческими. Люди или целые сообщества, владеющие новыми и эффективными способами справляться с новыми страшными патогенными организмами, имеют больше шансов на благополучную жизнь.

Можно придерживаться тактики уклонения. Люди могут просто уйти из опасного места. Если достаточно быстро сняться со старого места и перейти на новое, то не все болезни смогут за нами угнаться. Коренные жители Америки пришли на наш континент через Берингов пролив и смогли стряхнуть с себя наихудшие человеческие болезни (они нагнали индейцев в 1492 году, когда Колумб поднял паруса над кораблями, набитыми больными матросами). Но совершенно необязательно двигаться быстро. Мои собственные исследования показали, что число различных заболеваний в данном месте и их распространенность (число случаев каждого заболевания) зависят от климата. В холодных и сухих районах количество и распространенность болезней меньше. Например, малярия – если взять одно заболевание из многих сотен – передается людям одним-единственным видом комара. Единственное, что надо сделать для того, чтобы навсегда избавиться от малярии, – это покинуть место, где водится комар Anopheles maculipennis, просто переместившись в более холодные широты и поднявшись на возвышенность.

Есть и еще один способ: изменить наше поведение по отношению друг к другу. Если общественные отношения и оседлый образ жизни предрасполагают к заболеваниям, то, следовательно, нам надо так изменить наш стиль общения, чтобы он привел к противоположному эффекту. Например, мы можем искать друг у друга паразитов. Это неромантично, но блохам и вшам романтика чужда. Обыскивание – это старый и эффективный способ уменьшения заболеваемости. Так поступают крысы, голуби, коровы, антилопы и обезьяны. Если голубям не давать обыскивать друг друга, то они вскоре сплошь покрываются вшами. Если не давать делать это коровам, то количество клещей на них увеличивается в четыре раза, а вшей – в шесть раз. У антилоп есть специальный зуб, который называют «зубным гребнем». Единственное назначение этого зуба – вычесывать паразитов из шерсти другой особи (еще одно доказательство того, что паразиты настолько дорого обходятся организму, что ради борьбы с ними он изменяется морфологически). Многие животные обыскивают себя и друг друга несмотря на то, что это занятие отнимает у них массу времени. Крысы проводят таким образом около 40 процентов своего времени, хотя его можно было бы потратить на поиск еды или полового партнера. Обезьяны-ревуны тратят четверть потребленных ими калорий на истребление мух. Ясно, что обыскивание – это форма поведения, которое помогает уменьшить число паразитов (и снизить вероятность переносимых ими заболеваний). Это поведение может разниться в зависимости от вида животного и от местности, где оно обитает.

Финчер задумался и о других формах поведения, которые могли бы повлиять на наши шансы заполучить ту или иную болезнь; о формах, запрограммированных в нашем мозге или внедренных в нашу культуру. Естественно, мы прихлопываем мух, удаляем вшей и переезжаем с места на место. Но переезды трудны, а при многих заболеваниях, если микроб уже внедрился в организм хозяина, обыскивание не помогает. Например, выискивая паразитов, невозможно предупредить малярию или любую другую болезнь, которая передается не с помощью эктопаразитов. В первую очередь Финчера интересовало, существуют ли какие-то формы человеческого поведения и культурных обычаев, влияющие на вероятность контакта с возбудителями болезней; то есть существуют ли формы поведенческого иммунитета. В сообществах насекомых особи иногда образуют внутри колоний более мелкие группы, что уменьшает вероятность передачи заболеваний. В некоторых муравьиных сообществах обязанности «гробовщиков» исполняет очень немногочисленная группа особей, что позволяет ограничить число муравьев, контактирующих с мертвыми телами. У муравьев как минимум двух видов заболевшие рабочие покидают муравейник и в одиночестве умирают в отдалении от него, где отсутствует риск заражения других насекомых. Финчер решил выяснить, не придерживаются ли и люди таких же форм поведения – пусть даже и подсознательно. Другими словами, он решил выяснить, не уступаем ли мы в интеллектуальном развитии муравьям. Кроме того, Финчер хотел понять, существует ли зависимость между актуальными формами человеческого поведения и частотой контактов с болезнью.

Большой шаг в верном направлении был сделан в 2004 году. Джейсон Фолкнер, аспирант, работавший в психологической лаборатории Марка Шаллера в университете Британской Колумбии, предположил, что ксенофобия (неприязнь к чужим) возникла первоначально как средство контроля над распространением инфекционных заболеваний. Фолкнер предположил, что если какая-то болезнь достаточно широко распространена, то ксенофобия может защитить нас от передачи этого заболевания от племени к племени. Вероятно, именно по этой причине «других» – и история подтверждает это – часто описывали не только как страшных и опасных, но также как грязных и больных. Эти «другие» всегда были полны вшей, блох и крыс. По Фолкнеру, наша неприязнь к другим является универсальным эволюционным признаком и должна быть сильнее всего выражена в местностях с неблагополучной эпидемиологической обстановкой, так как, создавая социальные проблемы, ксенофобия в этой ситуации спасает человеческие жизни. Что, если, рассуждал Фолкнер, ксенофобия возникла как специфическая и полезная форма недовольства, как эмоция, единственная ценность которой заключается в том, чтобы предохранить нас от болезней?

Финчер ознакомился с работой Фолкнера и решил соединить его предположение со своей идеей, более развернутой и умозрительной. Забыв о водомерках, он принялся постигать историю человечества. Возможно, это было слишком амбициозно, но надо плохо знать Торнхилла, чтобы подумать, что он стал отговаривать своего молодого коллегу. Финчер читал статьи по антропологии, социологии и, конечно, энтомологии. Особое внимание он обращал на основные атрибуты человеческой культуры и поведения, которые отличались друг от друга в разных обществах, в частности на чувство индивидуализма. Антропологи уже давно заметили, что есть культуры, в которых господствует, так сказать, ковбойский стиль жизни и где индивид действует, исходя из своих собственных интересов; есть также культуры, в которых индивиды действуют, в первую очередь исходя из интересов своего клана. Эта разница между культурами индивидуалистов и коллективистов прослеживается в глобальном масштабе и является более глубокой, чем разница в способах добычи средств к существованию, в брачных обрядах и системах табу. Во многих племенах бассейна Амазонки интересы семьи или клана настолько же важны для индивида, как его собственные интересы. В таких культурах, которые называют коллективистскими, различаются не отдельные индивиды, а группы индивидов. Отклонения от групповых норм порицаются или не допускаются вовсе. Индивидуальное творчество и подчеркивание личностных особенностей не считаются важными, а в ряде случаев даже осуждаются. Финчер, совместно со своими единомышленниками (в основном западными индивидуалистами, число которых постепенно росло), предположил, что коллективизм мог возникнуть в ответ на распространение инфекционных болезней, когда «традиционное» групповое поведение, скорее всего, могло помочь в снижении заболеваемости, а индивидуализм, как нечто новое и непроверенное, мог произвести и противоположный эффект. Возможно, индивидуализм и все, к чему он приводит – к героям-одиночкам, амбициозным биологам и даже к демократии, – возможен только в тех обществах, которые избавились от угрозы инфекционных болезней.

Тем временем в Британской Колумбии наставник Фолкнера Марк Шаллер и его молодой сотрудник Дэмиэн Мюррей занялись вопросом о том, не является ли ксенофобия, а также такие формы поведения, как экстраверсия и сексуальная открытость, объектом влияния болезней. Так же как в случае с ксенофобией, интроверсия и сексуальный консерватизм представляются неплохими средствами социальной профилактики распространения болезней. Совместными усилиями Финчер, Торнхилл, Шаллер и Мюррей пришли к выводу о том, что ключевым элементом разницы между культурами и индивидами практически всегда является заболеваемость теми или иными болезнями. Именно болезни сделали нас такими, какие мы есть сейчас. Во всяком случае, в сей факт твердо уверовали все эти ученые мужи, будучи до мозга костей индивидуалистами, рожденными в обществе с низкой распространенностью инфекционных болезней.

Некоторые связи между заболеваемостью и поведением и в самом деле безупречны. Например, люди, живущие в аграрных районах тропиков, регулярно выискивают друг у друга вшей, чем очень редко занимаются жители Нью-Джерси или Кливленда. Эта разница обусловлена разным количеством эктопаразитов в этих местах. Никто не будет искать заведомо отсутствующих вшей в волосах родственника, но что можно сказать о других формах поведения, которые глубоко связаны с нашим представлением о собственной идентичности? Отличаются ли они друг от друга в зависимости от уровня заболеваемости в тех районах, где мы родились? Свиной грипп стал уроком, показавшим, что, вероятно, это так. В 2009 году над человечеством нависла новая угроза – свиной грипп, вызываемый штаммом H1N1. Каждый, кто хотя бы иногда включал телевизор, знал, что надо проявлять бдительность. И что стали делать люди? В Мексике люди перестали целоваться, приветствуя друг друга при встречах. Мало того, они перестали здороваться за руку. В некоторых городах отменяли авиарейсы, в частности из регионов с неблагополучной эпидемиологической обстановкой. Другими словами, люди ограничили физические контакты с незнакомцами. То есть стали ксенофобами и, как муравьи, разделились на мелкие группы. Общественные активисты стали призывать к отмене авиарейсов из других стран. Люди, конечно, не перестали обнимать своих детей и целовать супругов, они просто стали избегать незнакомцев и больше думать о своем коллективе, о своем, так сказать, племени.

Способы, какими мы отреагировали на свиной грипп, оказались такими же, какими, по утверждению Финчера и его коллег, люди всегда и везде в мире реагировали на увеличение частоты инфекционных болезней. Естественно, у биологов всегда много разных идей, не все они верны, не все выдерживают проверку временем и опытом, а подчас и не поддаются такой проверке. Но в теории Финчера интересно как раз то, что ее можно было проверить. Если Финчер прав, то в регионах, где высока заболеваемость инфекционными болезнями, население больше склонно к ксенофобии. Люди стремятся защитить себя и своих близких, поэтому не проявляют особого гостеприимства в отношении соседей. Можно, конечно, возразить, что на предпочтения индивидов в разных культурах могут влиять и многие другие факторы. Антропологи готовы предложить длинный список характерных особенностей и исторических примеров. Например, жизнь в изоляции может провоцировать ксенофобию (особенно если никто не знает, как поведут себя пришельцы, а значит, их появление считается неоправданным риском). Недостаток жизненно важных ресурсов может привести к напряженным отношениям с соседями. В таком контексте было бы удивительно, если бы удалось найти какую-то причинную связь между заболеваемостью и поведением современных людей.

Финчер и его коллеги решили проверить свою теорию, посмотрев, не являются ли регионы, где некогда свирепствовали эпидемии, регионами, где ныне процветают коллективизм, ксенофобия и интроверсия. Во многих культурных сообществах были проведены опросы, имевшие целью понять причины, определяющие главные поведенческие признаки. В одном из самых масштабных исследований были опрошены 100 тысяч сотрудников фирмы IBM по всему миру. В анкеты были включены вопросы, позволявшие выявлять ковбоев (индивидуалистов) и коллективистов. Используя базу данных, составленную по результатам этого исследования, Финчер сравнил личностные характеристики людей, живущих в разных регионах мира. Он обнаружил, что в местах, где были распространены смертельно опасные инфекции, люди больше думают о своем племени и клане, чем о своей собственной судьбе и личных решениях. Они также больше склонны к ксенофобии. В своем самостоятельном исследовании Марк Шаллер обнаружил, что там, где распространенность инфекционных заболеваний была выше, население отличается меньшей культурной и сексуальной открытостью и проявляет меньшую склонность к экстраверсии. То, что наблюдали Финчер и Шаллер, – это всего лишь корреляции. Один тот факт, что две вещи – например, заболеваемость и тип личности – совместно изменяются в зависимости от региона, еще не означает, что между ними есть причинно-следственная связь. Но, с другой стороны, полученные данные ее и не исключают.

На основании своих результатов Финчер, Шаллер, Торнхилл, Мюррей, Фолкнер и работавшие с ними другие ученые начали думать, что открыли общие законы, управляющие человеческим поведением и культурой. Они взглянули на нас как бы со стороны и объявили, что разглядели нашу истинную сущность. Возможно, они правы. Но не стоит торопиться с окончательными выводами. Авторы открыли интересную закономерность, статистическую связь между эпидемическими заболеваниями и человеческим поведением. Но каков конкретный механизм влияния болезней на поведение – вопрос более сложный, или, во всяком случае, казался таковым до недавнего времени.

Сидя в своем кабинете и размышляя о болезнях, Марк Шаллер задумался о том, как они влияют на поведение и культуру. Разумеется, это происходит без вмешательства разума, но может ли наше сознание как-то измерить уровень угрозы, с которой ему предстоит столкнуться? Не встроены ли в наш мозг врожденные механизмы, позволяющие нам распознавать больных индивидов и как-то по-особому на них реагировать? Возможно, эта способность в одних местах земного шара выражена ярче, чем в других, или, может быть, она активируется только при необходимости. Что, если наш мозг распознает и классифицирует уровень опасности какой-либо болезни, появившейся в нашем окружении, а затем реагирует на нее, не потрудившись поставить в известность наше сознание? Сама по себе такая идея может показаться нелепой. Тем не менее Шаллер и его сотрудники решили ее проверить. Возможно, результат этой проверки приведет к радикальному изменению представлений о нашем организме, нашей самости и наших отношениях с внешним миром.

В своей лаборатории Шаллер установил компьютерный экран, на который начал выводить изображения вещей, не вызывающих душевного стресса, – например, предметы мебели. Затем он менял эти безобидные картинки на изображения оружия и насилия или изображения, касающиеся каких-либо заболеваний, – например, фотографии кашляющей женщины или человеческое лицо, обезображенное оспой. Не реагируют ли индивиды, смотрящие на экран, каким-то подсознательным образом на вид больных людей? Существует непосредственная связь между реакцией людей на стресс и выделением таких гормонов, как кортизол и норадреналин, которые, в свою очередь, влияют на функцию иммунной системы. Не может ли созерцание фотографии больного человека тоже влиять на состояние иммунной системы? Трудно даже себе представить, что подсознательная реакция на болезнь может оказаться такой сложной, как думал Шаллер.

В лабораторию стали приходить испытуемые. Для начала у них брали кровь на анализ, а затем показывали слайд-шоу. Сначала нейтральное, а затем с вызывающим стресс содержанием. После демонстрации слайдов у испытуемых снова брали кровь. К каждой пробе крови добавляли затем специфическое соединение, которое можно обнаружить во многих патогенных бактериях, – липополисахарид. Шаллер и его коллеги предположили, что клетки крови испытуемых, видевших фотографии больных, более агрессивно отреагируют на липополисахарид выделением цитокинов. Правда, сами исследователи не знали, что они увидят. Потом был получен результат. В крови, взятой у участников эксперимента после просмотра слайдов с изображениями больных людей, концентрация цитокинов (интерлейкина-6) увеличилась на 23,6 процента по сравнению с исходной концентрацией до просмотра слайдов. Но интересно, что же произошло в крови испытуемых, видевших сцены насилия? Может быть, реакция выделения цитокинов была обусловлена одним только стрессом? Оказалось, что нет. В крови испытуемых, наблюдавших сцены насилия, не произошло вообще никаких изменений. Просмотр же фотографий больных активировал у испытуемых иммунный ответ на антигены бактерий – таких, например, как кишечная палочка. Активация иммунитета произошла лишь от того, что они смотрели на больных. Реакция была подсознательной и развилась поразительно быстро. Если вы сейчас выйдете из комнаты и увидите кашляющего человека, то, вероятно, такая же активация иммунитета произойдет и у вас.

Шаллер и Финчер продолжали утверждать, что мы противостоим болезням не только с помощью нашей иммунной системы и безволосости, но мы используем еще и поведенческую иммунную систему. Эта система отчасти проявляется эмоциями и отвращением, которые достигают уровня нашего сознания, но при этом может и непосредственно, минуя сознание, влиять на наш организм, поведение и культуру. Представляется вполне возможным, что благодаря этой системе в местах, где распространены болезни, мы подсознательно ведем себя так, чтобы свести к минимуму риск заражения. К характерным проявлениям такого защитного поведения относится, в частности, и ксенофобия. Кроме того, наше поведение находится под сильным влиянием культуры. Например, коллективизм и другие атрибуты общества кодируются системами табу и норм. Нормы могут формироваться под влиянием врожденных биологических свойств индивида, но развиваются они, повинуясь своим собственным законам. Даже если в одном регионе уменьшается частота какого-то заболевания, то обусловленная им культура меняется далеко не сразу. Именно таким случаем явилась корреляция между заболеваемостью и индивидуализмом, продемонстрированная Финчером, Торнхиллом, Шаллером и другими. Выяснилось, что наше поведение и культура связаны не с текущей заболеваемостью, а с заболеваемостью, так сказать, исторической, которая имела место несколько сотен лет назад. Старые привычки и обычаи отмирают медленно, оставляя нас наедине с призраками прошлого.

Какое отношение все это имеет к вам, кто бы вы ни были и где бы вы ни жили? Самое прямое – это говорит о том, что ваше поведение по отношению к друзьям и незнакомцам сформировалось не вашим сознанием, как вы, вероятно, надеетесь, а чем-то намного более глубоким. Внешние проявления этого эффекта могут включать в себя множество наших личностных аспектов и форм социального поведения, но даже если они не включают в себя ничего, кроме отвращения, то и тогда определяемое им поведение чревато многими последствиями. Чувство отвращения развилось у нас для того, чтобы мы держались подальше от источников болезни и для приведения иммунной системы в состояние боевой готовности. Правда, запускающие отвращение стимулы далеко не совершенны. Наш мозг развился таким образом, что мы можем ошибиться при оценке внешних симптомов болезни. Вероятно, это связано с тем, что лучше ошибиться и избежать контакта со здоровым человеком, чем по ошибке принять больного за здорового и войти с ним в контакт.

Тем из нас, кому повезло жить в местах, где инфекционные заболевания встречаются редко, или там, где благодаря успехам общественного здравоохранения они со временем стали редки, угрожает немалая опасность неверно отреагировать на показавшийся болезненным безвредный признак (существует меньшая опасность не среагировать на настоящий признак заболевания и пропустить инфекционную болезнь). Наибольший ущерб заключается в том, что иммунная система и формы поведения, направленные на защиту от болезней, могут стать избыточно активными. Примечательно, что Шаллер, изучая реакции испытуемых на стимулы, связанные с болезнью, демонстрировал людям картинки, похожие на те, что мы ежедневно видим по телевизору. Могут ли наши организмы реагировать не только на реальных больных людей, но и на их показ по телевидению? Этого пока никто не знает.

Более коварная ловушка, подстерегающая нас, и более высокая цена, которую приходится платить обществу, заключаются в том, что ошибочное толкование нашим организмом признаков каких-то групп населения как болезнетворных приводит к тому, что мы начинаем подсознательно избегать представителей этих групп. Шаллер уже высказывает (и отрывочно иллюстрирует) идею о том, что многие признаки старости и неинфекционных болезней (таких как патологическое ожирение), а также признаки инвалидности могут пробуждать в нас чувство отвращения. Если это так, то здесь мы имеем дело со случайностью; наше подсознание спутало признаки старости, ожирения и инвалидности с признаками инфекционных заболеваний. Шаллер показал, что, когда индивиды воспринимают болезнь как угрозу, они склонны к поступкам, которые можно истолковать, например, как возрастную дискриминацию. Те же результаты получены при исследовании нашего отношения к людям, страдающим ожирением; это отношение тем хуже, чем больше мы сами боимся заболеть. Такие реакции, если они и в самом деле реальны, оказывают сильнейшее влияние на то, как наши общества относятся к старикам, инвалидам и хроническим больным. Не подлежит никакому сомнению, что во многих местах эти люди живут в социальной изоляции. То, что этот остракизм является результатом ошибочно истолкованного организмом эволюционного отвращения, – пока всего лишь гипотеза, но весьма и весьма правдоподобная. Независимо от того, так это или нет, поведенческая иммунная система, все хитросплетения которой нам еще только предстоит понять, лишь частично функционирует в мире, который мы для себя создали. Она подсознательно подталкивает нас к действиям еще до того, как мы успеваем осознать, правильно мы поступаем или нет.

Между тем Финчер и Торнхилл продолжают свои исследования и делают все более и более радикальные выводы. Они уже задумываются, не приводит ли чрезмерная ксенофобия и коллективизм, характерные для мест с высокой инфекционной заболеваемостью, к укреплению разделяющих культуры границ и к усилению разобщенности народов. Что, если, – говорят Шаллер и его коллеги, – болезни, ксенофобия и коллективизм и есть причины, по которым трудно построить и сохранить демократию? Что, если они же играют не последнюю роль в возникновении войн? Пока эти теории пользуются лишь ограниченной поддержкой в научном сообществе, но они только зародились, и нам потребуется время, чтобы лучше их понять и оценить. В любом случае существуют, наверное, и альтернативные объяснения; эти же теории, если они окажутся верными, грозят перевернуть все наши представления о ходе человеческой истории. Кстати, если вы заинтересовались, то могу по секрету сообщить, что Торнхилл продолжает набирать студентов. Если вам повезет и вы попадете в их число, вашей обязанностью будет выдвигать новые великие идеи. Но есть и хорошая новость – в биологии животных (будь то люди, гремучие змеи или скорпионницы) гораздо больше непознанного, чем известного, и так будет еще очень долгое время, так что материала для новых идей предостаточно.

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru