В случае с Бахул жители деревни решили бороться. Но сделали они это только после того, как в их деревню приехал Джим Корбетт. Корбетт тогда был совсем молодым человеком, почти мальчиком, но он пришел в деревню, чтобы убить тигрицу. Он хотел вернуть жителям мир и покой. С возрастом Корбетт стал величайшим охотником на тигров-людоедов, но слава пришла к нему много позже. В то время он чувствовал лишь полную свободу действий, присущую юности, и бравировал своим мощным ружьем. Благодаря оружию он сумел превратить свой страх в ярость, а бегство в борьбу. Первым делом он решил найти тигрицу, и ему не составило труда быстро вычислить верный курс. Недалеко от большого дуба он обнаружил кровь и бусинки с ожерелья Бахул и пустился в погоню по горячим следам. Пройдя совсем небольшое расстояние, Корбетт едва не задохнулся сначала от ужаса, а потом от ярости. Он обнаружил ножку девочки в луже крови. Бахул определенно была мертва.

Корбетт наклонился и нежно прикоснулся к детской ножке. Склонившись над ней в печали, он вдруг понял, что совершил ошибку. Корбетт испытывал весьма специфическое чувство. Волосы на руках встали дыбом, по коже побежали мурашки. Джим ощутил неуемное желание убежать. Все эти реакции являются врожденными и подсознательными, а возникли они, когда Корбетт услышал шум падающей земли. Звук донесся сверху, с близлежащего холма. Это была тигрица, смотревшая на охотника с вершины. Ее тяжелые мощные лапы с шорохом сминали рыхлую сухую почву. Адреналин хлынул Корбетту в кровь, вызвав в мозгу – за неимением более подходящего слова – настоящий взрыв. Сердце заколотилось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди. Какая-то часть существа Корбетта была на сто процентов уверена, что он сейчас погибнет, как Бахул, и побуждала его к немедленному бегству.

Тигрица медленно отвернулась от Корбетта и продолжила подниматься вверх по холму. Стараясь побороть страх, Корбетт крепче ухватил ружье. Он пошел вслед за тигрицей и с удивлением обнаружил, что стал слышать массу новых звуков. Он слышал, как колышутся от ветра листья на деревьях, как жужжат бесчисленные насекомые, а подойдя ближе к зверю, услышал его приглушенное рычание. Адреналин не только вызывает страх, он также обостряет все чувства. Корбетт шел по следам тигрицы, слыша неумолчный стук то ли своего, то ли ее сердца. Он шел за зверем весь вечер до тех пор, пока гормоны и стремительно бежавшая по жилам кровь не утомили его. Теперь Корбетт уже не мог понять, где находится тигрица и в какой стороне расположена деревня, поэтому начал паниковать. Он преодолевал холмы, заросшие ежевикой и гигантским папоротником, до тех пор, пока небо не стало сначала темно-синим, а потом черным. Фонаря у Корбетта не было, поэтому тигрица могла его видеть, а он ее – нет. Корбетт вдруг понял, что находится в узком ущелье, заканчивающемся тупиком. У него было ружье, но в тот момент он чувствовал себя таким же голым и беспомощным перед лицом опасности, как и безоружный человек. Он снова услышал тигрицу. Пятясь, Корбетт вышел из леса и пошел назад по своим собственным следам, понимая, что зверь следует за ним по пятам. Он дышал так шумно, что перестал слышать дыхание тигрицы.

Корбетт уцелел и смог вернуться в деревню. Там он собрался с мыслями и успокоился. Завтра он попробует применить новую тактику, придумает что-нибудь другое. Тем временем из ложбины у околицы деревни доносился рев тигрицы.

 

Никто не может точно сказать, когда люди начали регулярно охотиться. Конечно, мы издавна охотились на насекомых, улиток, а иногда извлекали из нор мелких грызунов. Но как насчет крупной дичи? Ответ скрывается в грудах костей копытных животных, смешанных с человеческими костями. Эти груды находят повсюду в Африке, Европе и Азии. Антропологи давно и бесплодно обсуждают этот вопрос. В своих спорах они скрещивают ручки и карандаши, сжимая их в руках, которые сравнительно недавно сжимали копья. Ученые орудуют письменными принадлежностями, ворчат и ругаются, но разгадки нет до сих пор. Единственное, что можно определенно сказать, так это то, что до изобретения соответствующих орудий охота была редкой и, как правило, не слишком удачной.

Но даже когда появились первые орудия, они не очень помогли древним людям – по крайней мере сначала. В течение первых пятисот тысяч лет нашей истории у нас вообще ничего не было, кроме камней с заостренными краями, которыми можно было разбивать кости и добывать из них питательный костный мозг. Эти орудия сделали нас в чем-то похожими на гиен, только менее опасными и ловкими, чем эти животные. Со временем острые камни стали прикреплять к длинным палкам, и в результате получились копья. Копья в сочетании с быстрым бегом и громким криком позволили загонять животных, вначале стадных и не очень крупных. Это произошло приблизительно в то же время, когда волки начали превращаться в более социальных животных. Днями мы охотились на дичь бок о бок с волками, а по ночам прятались от них. Превращение хоть и медленно, но прогрессировало. В ходе двух детально документированных раскопок археологи показали, что люди постепенно перешли от охоты и употребления в пищу медленно размножавшихся и медленно передвигавшихся животных, таких как черепахи и улитки, к охоте на все более быстро размножающихся и передвигающихся животных, таких как кролики, а затем и птицы. После того как черепахи и улитки были успешно истреблены, а кролики сбежали в более укромные места, более важной стала охота на оленей и других крупных травоядных животных. В некоторых местах, например в регионах с холодным климатом, где зимой было мало растительной еды, охота стала насущной необходимостью.

Переход к охоте вызвал изменения в анатомии нашего тела. Посмотрите на свои руки. С тех пор как мы стали собирать палки и камни, кости наших кистей видоизменились и стали более приспособленными для работы с этим оружием. Вы держите бейсбольную биту и мяч так же, как наши предки держали палки и камни соответственно. Homo erectus или Ardipithecus ramidus тоже могли бы пристраститься к бейсболу, впрочем, как и наши более отдаленные предки. Единственная причина, по которой люди могли получить эволюционные преимущества благодаря своей способности крепко держать орудия труда и оружие, – это приобретение вследствие такой способности преимуществ в выживании и спаривании. Другими словами, орудия труда, оружие и их применение стали в конце концов необходимы для выживания. Наши ноги стали длиннее, увеличился объем легких. Мы стали лучше бегать на длинные дистанции. Все эти изменения происходили одновременно и параллельно. Но мы все равно оставались слабыми и вкусными. Мы все еще числились среди самых съедобных животных в мире, но теперь мы были способны к совместным действиям, используя для этого палки и осмысленные кличи.

В контексте этой длинной истории Джиму Корбетту после долгих раздумий пришла в голову удачная, как оказалось, идея. Он решил воспользоваться помощью жителей деревни. Они должны будут выгнать тигрицу с просторной холмистой равнины, загнать ее в узкую, заканчивающуюся тупиком долину и заставить ее выйти через единственное узкое место, где Корбетту будет удобно взять ее на мушку и застрелить. Тем самым Корбетт воспроизвел прием, которым люди пользовались десятки тысяч раз во время своей первобытной охоты, и не только люди, но и волки, и африканские дикие собаки, – с помощью громких криков загнать дичь в нужном направлении. Буквально за несколько лет до этого археологи нашли место, где американские индейцы когда-то прогнали стадо буйволов сквозь лощину и выгнали их на край скалы, откуда животные падали вниз, где их уже поджидали удачливые охотники, чтобы добить и освежевать. Той ночью Корбетт нарисовал в своей голове план, очень похожий на наскальную живопись первобытных художников. На этой воображаемой картине была изображена тигрица, сотни людей, поднявших руки, и человек, стоящий у выхода из лощины с нацеленным на зверя ружьем. Это было похоже на честную игру.

Когда жители деревни вышли на помощь Корбетту, они вели себя точно так же, как люди, всю жизнь охотившиеся на крупную дичь. По плану Корбетта деревенские жители вооружились кто чем мог – камнями, кастрюлями, палками – и встали по краям лощины. По знаку охотника и старосты деревни, стоявших на дне лощины, люди принялись бить палками и камнями по кастрюлям, издавая адский шум. Таким образом они выгнали зверя из леса на Корбетта, который стоял и ждал тигрицу с ружьем наготове. Своими действиями люди повторили древнее преображение человечества, когда люди из дичи превратились в охотников.

Жители деревни заняли свои позиции. Все шло по плану, но пока Корбетт и староста деревни шли к своему месту, староста устал, что неудивительно для такого пожилого человека. Он попросил у Корбетта разрешения отдохнуть и, не дожидаясь ответа, остановился и сел. В этом невинном поступке не было бы ничего страшного – что может быть естественнее, чем желание старика посидеть и передохнуть? – но этот пустяковый жест жители деревни восприняли как отмашку флагом. Как только староста опустился на поваленное дерево, жители деревни начали свое шумовое представление. Они стали яростно, изо всех сил, колотить в свои импровизированные инструменты, выплеснув наружу всю сдерживаемую до того момент энергию и злость. Люди били в свои самодельные барабаны и неистово кричали. Понятно, что напуганная тигрица бросилась бежать туда, где ее должны были ждать Корбетт и староста.

Но ни тот ни другой не были готовы к такому повороту событий. Они находились еще на вершине холма, и теперь им пришлось со всех ног броситься к выходу из ущелья. При этом им надо было опередить тигрицу, которая неслась сквозь чахлый кустарник. Если бы Корбетт и староста не успели добежать до ущелья, то тигрица вырвалась бы на простор, убежала и продолжила бы убивать людей. Корбетт и староста бежали изо всех сил, но они, конечно, не могли бежать быстрее зверя. Тигрица выбежала из леса, когда Корбетту до нужного места оставалось около трехсот ярдов, а старосте и того больше. Корбетт остановился, чтобы оценить ситуацию. Староста тоже оценил ситуацию, но по-своему: выплеснул на животное ярость от лица всех жителей деревни – он выстрелил и промахнулся. Тигрица развернулась и бросилась на загонщиков.

Теперь, казалось, был возможен только один исход. Тигрица прорвется сквозь ряды людей, при этом убив или ранив нескольких человек, после чего убежит в лес и затаится на несколько дней или лет, чтобы потом снова возобновить набеги на деревню. Но никто из жителей деревни не знал, что произошло на самом деле. Услышав выстрел старосты, они решили, что тигрица убита. Началось всеобщее ликование. Никто даже не смотрел на склон холма, по которому тигрица бежала на людей. Они были беззащитны, как овцы. Но тут вмешался слепой случай.

Услышав крики преждевременного ликования, тигрица испугалась и бросилась обратно к Корбетту и старосте, которые теперь находились в полной боевой готовности. Корбетт выстрелил и попал тигрице в плечо. Казалось, рана не произвела на животное никакого впечатления. Тигрица припала к земле и приготовилась броситься на охотника. Так домашняя кошка готовится прыгнуть на землеройку, правда, здесь в роли землеройки выступал Корбетт. Патрона в ружье не было, и он крикнул старосте, чтобы тот отдал ему свое ружье. Хищник был готов к прыжку. Все, что случилось потом, произошло настолько быстро, что никто, собственно, ничего не понял, и рассказы очевидцев сильно разнятся в деталях. Корбетту каким-то образом удалось завладеть ружьем старосты, и он спустил курок.

На этот раз охотник промахнулся, но первое попадание сделало свое дело. Тигрица упала замертво. Между тем стоявшие на холме жители деревни продолжали безудержно ликовать. Корбетт убил чампаватское чудовище и стал великим истребителем людоедов.

После того как Корбетт убил тигрицу, люди занялись похоронами. Тело Бахул было сожжено на погребальном костре, а пепел развеян над водами Ганга, и история убитой девочки смешалась с историями других убитых женщин из других индийских деревень, женщин, чей дух соединился с духом великой реки. Тигры продолжали и дальше убивать людей, но с каждым годом все меньше и меньше. В прошлом столетии мы, наконец, расстались с ролью жертвы, которую играли в течение миллионов лет. От сотен тысяч тигров, некогда обитавших в Индии, остались сначала тысячи, потом сотни. В техасских зоопарках живет больше тигров, чем во всей Азии на воле. То же самое произошло почти со всеми прочими хищниками – гепардами, леопардами, пумами, ягуарами и даже с волками и медведями. Процесс, начавшийся много тысяч лет назад, когда мы впервые стали охотиться стаями, как волки, почти приблизился к своему завершению. Крупные хищники, правда, и сегодня убивают людей – несколько десятков в год, но происходит это на границах диких земель, где мы иногда выходим по нужде в лес. В этой ситуации мы удовлетворяем свою древнюю потребность, а хищники – свою.

Но страшное прошлое продолжает цепляться за нас, играя роль в возникновении душевных болезней, влияя на наше настроение и даже определяя выбор, где и как нам жить. Дело в том, что, хотя мы и убили большую часть тигров, волков, медведей, гепардов и львов (мы не смогли, правда, сделать этого с гигантскими, убивающими приматов орлами и ядовитыми змеями), реакция наших организмов на угрозу со стороны этих хищников сохранилась – недаром же мы столько тысячелетий от них бегали.

У нас до сих пор есть надпочечники и мозжечковая миндалина, переводящие наши восприятия на язык подсознательных реакций организма. Эти структуры сохранились у нас несмотря на то, что мало у кого из нас есть шанс быть съеденным погнавшимся за нами хищником. Наш страх (и его неизменный спутник – ярость), который регулируется этими органами, привел к тому, что мы убили всех животных, которые вызывали в нас этот страх. Но чем теперь прикажете заняться сигнальной системе и эластичным кровеносным сосудам, призванным вызывать у нас чувство страха?

Одна из точек приложения этого страха – наша потребность в книгах и фильмах ужасов. Вспомним вампиров и Фредди Крюгера из «Кошмара на улице Вязов». Каждая такая история приводит нас в ужас и запускает в нашем организме все те биохимические реакции, которые происходили в старину, когда тигры бродили у околиц наших деревень. Теперь же нам приходится покупать стимулы, запускающие реакцию страха, словно для того, чтобы напомнить самим себе, как работает эта система, гонящая кровь по сосудам для того, чтобы мы могли быстрее бежать.

Другая реальность условий окружающего нас мира заключается в том, что системы, некогда порождавшие в нас страх, действуют теперь в ситуации, когда стимулы исходят не от непосредственных, а от удаленных угроз. Мы смотрим новости и слышим о совершенном где-то жестоком убийстве. Мы думаем о семейном бюджете и опасаемся за свое благополучие. Эти диффузные страхи порождают те же реакции, что и тигры, но теперь это хроническое состояние, мы боимся не так сильно, как раньше, но зато каждый день. Наши нынешние страхи не разрешаются, они лишь порождают тревогу и стресс. Треть всех взрослых людей в нашем обществе страдает тревожными расстройствами, вызванными этим аномальным страхом. При длительном воздействии такой беспричинный страх может привести к депрессии и другим заболеваниям, обусловленным стрессом, а также к сокращению жизни. Наши хронические беспричинные страхи вызывают хронический стресс и состояние угнетенности, а это отнюдь не способствует долголетию. Мы можем сколь угодно часто просыпаться среди ночи в холодном поту, стремясь убежать от просроченных кредитных карт, но мы никогда от них не убежим. Наш бесплодный гнев, в свою очередь, может привести к чему угодно – начиная с домашнего насилия и заканчивая войной. Мы реагируем на хронический страх и злость, принимая лекарства и покупая продукты, которые стимулируют эти древние части мозга.

Но не только стресс и тревожность с многочисленной свитой сопутствующих заболеваний являются симптомами нашего древнего инстинкта, заставляющего нас бежать или цепенеть в присутствии хищников или других опасностей. «Фобия» – это слово обозначает страх перед теми вещами, которых мы не должны бояться. Поражающие нас современные фобии суть проявление древнего страха, для которого в цивилизованном мире не осталось причин. Вместе с фобиями нас подстерегает паника и посттравматические стрессовые расстройства, которые тоже обусловлены сигналами страха, мечущимися между клетками нашего мозга.

Некоторые люди больше, чем другие, предрасположены к вредным влияниям призрачных тигров и леопардов, легче впадают в состояния, вызванные этим остаточным страхом. Отчасти такая разница обусловлена генетически, а иногда более сложным образом зависит от приобретенного в детстве или во взрослом состоянии опыта. Возможно, вы относитесь к тем счастливчикам, которые спокойно спят по ночам и не таят злость и страх в своем сердце (точнее сказать, в мозжечковой миндалине). Возможно, ваш страх оправдан и имеет вполне реальные причины. В таком случае, вы тоже принадлежите к меньшинству. В контексте наших современных страхов и агрессии большинство реакций адренальной системы перестали быть адаптивными (приспособительными). Эти реакции уже не соответствуют современным условиям и не поддаются разумному контролю, и мы в поисках тихой гавани начинаем пичкать себя препаратами – либо официально разрешенными лекарствами (которые снимают тревогу, но бессильны против фобий и паники), либо легкими наркотиками, которые усмиряют хищников, до сих пор бродящих по джунглям нашего мозга. Официальные лекарства обходятся нам в миллиарды долларов в год. Наркотики обходятся еще дороже – они разрушают быт, благосостояние и саму жизнь. Некоторые полагают, что в будущем мы сумеем утихомирить действие генов, вызывающих страхи, фобии, тревожность и агрессию. Другими словами, вероятно, мы на генетическом уровне усвоим, что тигры, которые мерещатся нам на каждом шагу, давно исчезли. Между тем мы действительно практически уничтожили реальных тигров, обитающих в реальном мире. Приходя в зоопарки, мы не можем оторвать от них глаз, пытаясь вспомнить, какие чувства они когда-то в нас вызывали. Мы смеемся, видя, как они тщетно грызут зубами прутья клеток. Но при этом по нашим спинам пробегает невольный холодок, потому что в глубине наших тел, спрятанная под слоем жира и мышц, таится страшная память. Наш организм прекрасно помнит то, что, возможно, забыл сознающий разум. Так будет еще долго. Пройдет много лет после того, как исчезнет последний тигр, но мы все равно будем их помнить, и страх перед ними, включив адренальную систему, будет время от времени будить нас по ночам. Но эта неприятность еще не конец истории. Хищники придали форму нашему страху, но этим их влияние не ограничивается. В нас оставили заметные следы и их звериные инстинкты, которые определяют то, как мы слышим и обоняем окружающий нас мир, то есть, другими словами, как мы строим мир, в котором живем. Хищники создали все, что мы теперь хотим изменить, ориентируясь при этом на восприятия, преломленные нашими органами чувств.

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru