Рентендорф — небольшая деревушка, затерявшаяся среди лесов и холмов Тюрингии, лежала в стороне от главных проезжих дорог. Ни в ней самой, ни поблизости от нее не было старинных рыцарских замков или каких-то других достопримечательностей, ради которых стоило бы приезжать сюда.

Но немало людей все-таки проделывали длинный и утомительный путь, чтоб попасть в эту небольшую тюрингскую деревню. Местные жители уже привыкли к этому и знали, что приезжают к пастору Христиану Людвигу Брему совсем не для того, чтоб исповедаться или поговорить о боге.

Альфред смотрел на укутанный утренней дымкой город и старался вспомнить все, что ему известно о нем. Александрия, город, основанный знаменитым греческим полководцем Александром Македонским, столица науки древнего мира. Здесь жили и работали, сюда приезжали крупнейшие ученые того времени Архимед и Птолемей, Евклид и Аристарх. Здесь была знаменитая Александрийская академия. При ней — анатомический театр и обсерватория, зоологические и ботанические сады.

Узкие, кривые улицы, иногда такие запутанные, что напоминали лабиринт, одноэтажные без окон дома, жара, зловоние — таким представился Хартум Альфреду и его спутникам. О, как этот город был не похож на покинутый им сравнительно недавно Каир!

Центром общественной жизни, как и во всех мусульманских городах, был базар. Здесь находилась мечеть и несколько самостоятельных рынков: хлебный, овощной, сенной, табачный. Был тут специальный рынок, где продавали сало, и рынок, где торговали разнообразными тканями.

— Я вами недоволен, Альфред, — барон отодвинул от себя птичьи шкурки и посмотрел на стоящего перед ним Брема.

Мюллер ждал, что его секретарь начнет оправдываться, придумает какие-то объяснения.

Но Альфред молчал.

— Я вами недоволен, Брем, — снова, но уже громче повторил барон, — за столько дней всего сто тридцать шкурок! — Барон прошелся по комнате, постоял у окна, все еще ожидая, что его секретарь что-нибудь ответит. Однако Альфред продолжал молчать.

Австрийский консул — единственный дипломат в Хартуме, представляющий в Судане интересы всех европейских держав, встретил Альфреда как всегда приветливо, и как всегда на столе появились чашки ароматного кофе, как всегда слуга принес дымящиеся чубуки, и как всегда на немой вопрос Брема консул развел руками: писем от барона Мюллера не было. Вот уже четвертый месяц…

Альфред пил кофе медленно — ему не хотелось уходить. Консул понимал это — он очень хорошо знал историю экспедиции барона Мюллера и от всей души сочувствовал Брему. Но ничем не мог помочь ему.

Узенькие, кривые улочки Иены подобно ручейкам бегут с гор и вливаются в широкую и спокойную, как полноводная река, улицу — главную улицу города. Здесь, окруженное чугунной витиеватой решеткой, возвышается могучее здание из серого камня — знаменитый Иенский университет.

— О, он учился в Иене! — говорят немцы и многозначительно поднимают вверх указательный палец.

— Заниматься любимым делом, да еще получать за это приличные деньги, — что может быть лучше? — сказал Эрнст Кейль, когда Брем пришел к нему посоветоваться. — Конечно, мне грустно расставаться с вами, но нельзя же быть эгоистом. Поэтому я могу дать вам лишь один совет: соглашаться!

Брем и сам в душе уже был согласен принять предложение Гамбургского зоологического общества. Правда, Альфред плохо представлял себе, что это за общество, чем оно занимается и для чего создано. Во всяким случае, ни один сколько-нибудь известный ученый не входил в него. Но конкретная цель людей, сделавших Брему столь интересное предложение, была понятна: они хотят организовать в Гамбурге зоопарк.

Происшествие в зоопарке вызвало много толков в Гамбурге. Одни осуждали Брема, другие были целиком на его стороне, третьи удивлялись ему. Но самого Брема эти разговоры нисколько не интересовали. Теперь он мало выходил из дому: целые дни сидел за письменным столом или возился с детишками — старшему, Херсту, в это время исполнилось три года, Текле два, а Лейле шел шестой месяц.

Вот мы и подошли к самому главному в жизни Альфреда Брема. Он много ездил, путешествовал, много спорил, ссорился, боролся с людьми, которые спекулировали на животных или мучили их и издевались над ними. Брем написал немало книг — и научных и популярных. Однако никогда бы его имя не стало так знаменито, никогда бы так высоко не оценили его современники и потомки, если бы не «Жизнь животных», которую он написал.

Плиний Старший оставил огромное литературное наследие: «Историю моего времени», состоящую из 31 книги, 20 книг, посвященных войне с Германией, множество отдельных книг на разные темы и, наконец, «Естественную историю» в 37 книгах. Эту «Естественную историю» Плиний, по всей вероятности, ставил выше других своих книг, считал своим основным трудом. Во всяком случае, в посвящении императору Титу Плиний писал: «На путь, по которому я пойду, не вступал никто. Никто из нас, никто из греков не решался дать единоличного описания природы во всей ее совокупности. Если мой замысел не удастся, то самое стремление к нему было сладостно и великолепно».

Он был врач и лучше других понимал, что уже больше никогда не встанет с постели. Впрочем, для этого не надо было быть врачом: чума, свирепствовавшая в Европе и не миновавшая в 1565 году и Цюрих, уносила с собой сотни жизней. И признаки этой страшной болезни были известны почти всем. Но Геснер как врач понимал, что не только болен, он понимал: часы его сочтены. И попросил:

— Отнесите меня в мой кабинет.

Иностранец или знатный провинциал, приезжавший в конце XVIII века в Париж и желавший познакомиться с его достопримечательностями, стремился в первую очередь повидать графа Бюффона. Еще бы! Ведь имя это известно во всей Европе, и как же можно было побывать в Париже и не повидать того, книгами которого зачитываются, как самыми популярными романами?

Трудно сказать, когда Брем задумал написать энциклопедию животных. Вряд ли помышлял он о ней во время своего первого путешествия в Африку, хотя и вел (правда, очень нерегулярно) дневник и делал записи своих наблюдений.

Вряд ли думал он о «Жизни животных» и позже, в студенческие годы, когда писал свои воспоминания о путешествиях в Египет, Судан и другие страны.

«Меня не удовлетворяет возможность описать наружность и внутренности животного, хотя и существует взгляд, что это самое необходимое в науке. Я считаю, что нужно не жалеть времени и места для описания жизни и поведения животных. Наши корифеи науки… расчленяют и систематизируют множество материала… и на наблюдения за животными уже не остается времени. А ведь животные — это чувствующие и двигающиеся существа, мертвые же, препарированные или заспиртованные, — их полная противоположность» — так писал Альфред Брем в предисловии к своей работе, так он думал. И не случайно же свой труд назвал он «Жизнь животных».

Да, читать, но читать и помнить: Брем жил и писал сто лет назад. А за это время многое, очень многое изменилось в зоологии.

Во втором издании Брем в основном избавился от «охотничьих рассказов», но тем не менее ошибок в нем немало. Точнее, сейчас стало известно, что это ошибки. Ошибки Брема — это ошибки времени.

Можно привести немало примеров таких ошибок. Так, например, во времена Брема все хищники считались вредными животными. Еще бы! Ведь они уничтожают других животных. Уничтожение хищников ставилось в заслугу всякому охотнику и гораздо позже того времени, когда Брем писал свои книги. А в то время и подавно. В Германии был даже сооружен памятник в честь истребления последнего волка.

Первое издание «Жизни животных» вышло немногим более столетия назад. С тех пор наука ушла далеко вперед, зоологи проникли во многие тайны животных, значительно увеличился список известных сейчас обитателей нашей планеты — животных. За это время было создано много очень нужных и интересных книг о животных. Но в это же время была создана и «Красная книга» — страшный документ, обвинительный акт, предъявленный человечеству природой.

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru